Илья Петров – Нити (страница 2)

Они вернулись в деревню. Староста заплатил — серебром, не очень щедро. Корвин молча ссыпал монеты в кошель.

Уже на выезде Лиана обернулась на Гнилой Угол.

— Знаешь, — сказала она, — эту деревню назвали в честь того, что здесь гниёт людская память. А не в честь болота.

Корвин кивнул. Ничего не ответил. Но у самого края губ мелькнуло что-то похожее на уважение. Они поехали дальше. К следующей деревне. К следующей боли.

Глава 2. Деревня, забывшая сон

Деревня называлась Тихий Брод. Но тишина там была не мирной, а выжженной — как после пожара, когда ещё тлеют угли, но кричать уже некому.

Корвин остановил лошадь у околицы и принюхался. Пахло прелыми досками, мочой и чем-то сладковато-гнилостным — запахом тел, которые слишком долго не спят.

— Две недели, — сказала Лиана, спешиваясь. — Староста писал, что никто не сомкнул глаз. Сначала были галлюцинации. Потом начали биться головой о стены. Двое умерли.

— Сердце не выдержало, — кивнул Корвин. — Или мозги.

Он оглядел улицу. Ни курицы, ни кошки. Ставни наглухо закрыты. Но на дверях — странные царапины: глубокие, вертикальные, будто кто-то скрёбся внутри.

— Лиана, — позвал он негромко. — Посмотри на царапины.

Та подошла, провела пальцами над деревом. Нахмурилась.

— Нити… запутаны. Это не магия проклятия. Это следы отчаяния. Люди сами царапали двери, когда хотели выйти наружу, но боялись.

— Чего боялись?

— Себя.

Из крайней избы вышел староста — седой, с красными распухшими веками и трясущимися руками, по имени Еремей. Он держался за косяк, как за спасательный круг. Он говорил сбивчиво, то и дело касаясь старого шрама на шее — память о войне, в которой он потерял единственного сына. «Мой мальчик не дожил до тридцати, — прошептал он, словно оправдываясь. — А теперь я смотрю, как моя дочь сходит с ума, и не могу ничего сделать».

— Охотники? — голос сиплый, сломанный. — Слава богам. Мы уже думали, никто не придёт. Моя дочь… она третью ночь говорит, что её муж — не муж, а кукла. И смеётся. Не переставая смеётся.

— Где травник? — спросил Корвин, не здороваясь.

Староста вздрогнул.

— Откуда вы знаете про травника?

— Такие проклятия сами не приходят. Кто обижен — тот и наслал. Где он?

— Изгнали его три года назад, — прошептал староста. — Он лечил скот, но задрал цену. Мы сказали, что сами управимся. А он в ответ: «Вы ещё вспомните меня». И ушёл в лес. А теперь… теперь его хижина стоит на холме. Дым идёт, но сам он не выходит.

Лиана переглянулась с Корвином.

— Идём, — сказал охотник. — Ты поговоришь. Я буду сзади.

— И не выстрелишь без команды? — усмехнулась Лиана.

— Посмотрим.

Тропа к хижине петляла между чахлыми берёзами. Чем выше они поднимались, тем гуще становился туман, и тем тяжелее — воздух. Корвин чувствовал, как пот стекает по спине, а лук вдруг стал весить вдвое больше.

— Он не хочет гостей, — сказала Лиана, остановившись. — Воздух сопротивляется.

— Ты можешь снять это? — Корвин поднял лук.

— Не снять, а попросить пропустить. Но он не послушает меня. Он слишком зол.

— Тогда идём напролом.

Он сделал шаг, и туман расступился — неохотно, но будто испугавшись его тяжёлой поступи. Лиана улыбнулась краем губ: «Железная воля тоже нить, просто грубая».

Хижина стояла на голом холме. Покосившаяся дверь, закопчённое окно. Из трубы шёл серый дым, пахнущий не дровами — горелыми травами и чем-то кислым.

Дверь открылась без стука. На пороге стоял старик с запавшими глазами и белыми, как мел, зрачками.

— Вы пришли, — сказал он без удивления. — Я знал. Вы пришли убить меня.

— Нет, — ответила Лиана, делая шаг вперёд. — Мы пришли поговорить.

— Поговорить? — старик рассмеялся сухим, трескучим смехом. — Три года я ждал, когда они придут поговорить. Они не пришли. А теперь, когда я дал им почувствовать то же, что чувствовал я — беспомощность, бессонницу, страх, — теперь вы здесь с разговорами.

Он перевёл взгляд на Корвина.

— А ты с луком. Убьёшь меня — и сон вернётся? Нет. Я завязал проклятие на свою жизнь. Если я умру — оно станет вечным.

— Зачем ты это сделал? — спросила Лиана мягко. — Они тебя изгнали, да. Но зачем мучить детей?

Старик замер.

— Детей? — голос его дрогнул. — Я не хотел мучить детей. Я хотел, чтобы поняли. Чтобы пришли и сказали: «Прости, мы были неправы». А они привели вас.

— Мы не убивать, — сказал Корвин, впервые подав голос. — Мы выслушать.

Лиана удивлённо посмотрела на него. Корвин никогда не был дипломатом. Старик всмотрелся в его лицо. Вдруг спросил:

— Ты потерял кого-то?

Корвин молчал долго. Потом ответил:

— Жену. Война.

— И ты простил тех, кто убил?

— Нет.

— Тогда как ты можешь говорить «выслушать»?

— Потому что я держу лук, — сказал Корвин. — И я не простил. Но я не мучаю деревни.

Старик хотел что-то ответить, но вдруг схватился за сердце. Лиана бросилась к нему, удержала от падения.

— Он умирает, — сказала она, щупая пульс. — Слишком много сил потратил на проклятие.

— Сними его! — крикнул Корвин.

— Не могу. — Глаза Лианы были влажными, но слёз не было. — Он сам должен.

Старик прошептал, глядя в небо:

— Я… не хотел… зла. Я хотел, чтобы поняли. А вы… вы пришли. Спасибо.

Он закрыл глаза. Рука упала. Проклятие не исчезло.

Когда они вернулись в деревню, жители уже не спали пятнадцатые сутки. Дочь старосты — молодая женщина с безумным взглядом — сидела на пороге и хохотала над пустотой. Муж стоял рядом с колом в руках и смотрел на неё с ненавистью.

— Проклятие не снято, — сказал Корвин.

Староста упал на колени.

— Тогда убейте нас. Всё равно мы скоро умрём.

— Нет, — отрезал Корвин. — Лиана, ищи записи травника. В его хижине должны быть дневники. В любом проклятии есть лазейка.

Лиана ушла. Она вернулась в хижину травника, обыскала каждый угол и нашла дневник под половицей — спрятанный, будто он боялся, что его найдут при жизни.

А Корвин остался с деревней. Он делал то, что не умела Лиана: он усмирял. Не разговорами — присутствием. Когда один мужик попытался зарубить топором свою жену, Корвин перехватил руку и прошипел: «Спишь или нет — отвечать за себя будешь». Тот опустил топор и заплакал.