Илья Мамаев-Найлз – Только дальний свет фар (страница 23)

— Чего? Духов?

— Не знаю. Что тут у нас? Все эти гаражи с крышами из разной черепицы, ржавые ворота, дыры в асфальте. За ними хрущевка. Пускай даже новый дом. Новый дом выглядит как новая хрущевка — та же однотипная застройка, дешевые материалы, жизнь метражом в то, что кто-то определил достойным человека. А этот кто-то, наверное, вырос в хрущевке и считает, мол, а как же — достойно, это достойно, ведь я же так жил, а у меня жизнь достойная. Эта заниженная планка существования — вот что меня бесит. Выживать у нас уже считается жить хорошо. А жить действительно хорошо — этого мы даже не можем представить, у нас просто нет этого в голове. Мы смотрим тревел-блогеров на ютубе, и там эта жизнь, хорошая жизнь. Вот у них парк, вот у них жилье, в котором все продумано, вот у них велосипедные дорожки. Ты бы знал, как я мечтаю о велосипедных дорожках. — Леша замолчал.

Машина повернула, и их потянуло к одной стенке, потом к другой. Видимо, водитель не сбавил скорость перед лежачим полицейским, и Ян подлетел.

— Да, и у нас есть велосипедные дорожки, — продолжил Леша, будто его никуда не подбросило. — Только ты попробуй по ним поездить. Проехал пятьсот метров, и все, дальше на тротуар или по дороге с машинами. Тащишь по ступенькам велосипед. Нашел еще одну дорожку и радуешься, снова по ней едешь еще метров пятьсот. И все вот так, все вот так. Моменты хорошей жизни. Где-то это норма, базовый уровень, а у нас вау, люкс, премиум. Как будто это не норма, а что-то сверх нее.

— И что, на Бали не так?

— Что?

— Бали. Ты сказал, что хочешь на Бали. Там нормальные велодорожки?

— Там не нужны велодорожки. Там улицы — велодорожки. И там духи.

— Блин, съезди в деревню, там священные рощи. Куго, Юмо, все дела.

— Нет там больше ничего. Где-то в Кировской еще что-то осталось, но так, не то. Это не то.

— Не знаю.

— А тебе нормально? Тебе не хочется во что-то верить? Тебе это не нужно?

— Я верю.

— Во что?

— В энергию, — сказал Ян, — в энергообмен. Если ты делаешь что-то плохое, то и с тобой происходит что-то плохое.

— Как карма.

— Наверное.

Леша постучал по потолку багажника, как будто это была его голова.

— Но это не то, — сказал он. — Ты веришь во что-то еще? Что-то большее?

— Я понимаю, о чем ты. Но я не могу как будто физически.

— Да. Именно. Физически.

— Это кажется чем-то, что мы как вид уже перешагнули.

— Я в детстве жил у бабушки в деревне. Там был один дед. Постоянно сидел на скамейке у дома, травил байки. Рассказывал, мол, когда ему было столько лет, сколько мне тогда, он в болоте в лесу видел русалку. Она зазывала его, но он не пошел. Я его спросил, где это болото, и он мне сказал, что нет больше ничего. Не осталось духов. Раньше были повсюду, потом пришла советская власть, и никого не осталось. А потом советской власти не стало, и вот мы тут.

Машина остановилась, и кто-то из нее вышел, приглушенно попрощался, и они снова поехали.

— Эй, — сказал Леша, — ты там живой?

— Да. Задумался.

— О чем?

— О частях конструктора.

— Лего, что ли?

— Я просто подумал, что все люди — это, типа, дети, а мир — разбросанные части конструктора. И вот все пытаются собрать из этого что-то, что имело бы какой-то смысл, но проблема в том, что все вот эти части, да, они из разных наборов. Понимаешь? Один из лего, другой из какого-нибудь набора для строительства корабля. Третий… А, пофиг. Просто ты говоришь про Бали, духов, СССР. И я понимаю, почему ты говоришь обо всем этом. Но как все это соединяется в наших башках? Это несоединимо.

— Да. Все разъединено.

Дорога дрожала под спиной.

— Леш. Нам сорок лет. Что мы делаем? Что это? Как мы живем? Говорим о несоединимости частей конструктора. Обсуждаем духов на Бали. Что это? Что это такое? Мальчишество какое-то.

— Это не про меня, — обдумав, сказал Леша. — Я врач. Отец. Муж. Я взрослый мужчина. Ответственный взрослый мужчина. — И первый же рассмеялся.

— Постирал все трусы, — сказал Ян. — Сколько можно придумывать отмазки, Леш? Это смешно.

— Я ничего не придумывал.

— Ты реально сейчас без трусов?

— Коммандо.

— Что?

— Помнишь, в «Друзьях» было? Джо нацепил на голое тело всю одежду Чандлера и начал приседать. Он сказал: «Коммандо». Это, типа, в английском так говорят, когда ты без трусов.

Машина остановилась снова, и водитель пошел к багажнику.

— Что это — наша жизнь? — спросил Ян. — Леш, что это?

— Серия событий, которые следуют одно за другим.

Церемонию забронировали на двенадцать. Ян оставил фургон на парковке йошкар-олинского загса и вышел на набережную с литрушкой воды. По реке летел туман, и в его разрывах материализовывались пряничные домики, как отголоски чьего-то сна. Псевдодворцы, псевдохрамы, псевдодома из других мест, которые, как прочитал когда-то давно в новостях Ян, понравились бывшему главе республики во время его путешествий по миру. Ян выпил таблетку от головной боли, но от нее как будто стало только хуже.

Кира приехала на такси. Ранки на лице было почти не видно под тональником. Кожа вокруг глаз блестела фиолетовым. Рано утром она отправилась к визажисту, но Ян узнал об этом, только когда проснулся и разблокировал телефон.

— Вау, — сказал он, осмотрев ее платье. Кира срезала рукава и низ.

— Тебе нравится?

— Ты прям панк.

— Тебе нравится?

— Мне сейчас физически ничего не может нравиться, но это самое крутое, что я когда-либо видел.

— Блин, — сказала Кира, смотря Яну за плечо.

— Что?

— Я же говорила — повсюду друзья.

К ним подходила женщина в зеленых камуфляжных штанах и лонгсливе. Худая, но со старческим животиком. Она улыбалась. Было видно, что она преисполнилась жизнью и существовала сейчас совсем в другом мире, времени, реальности. Там, где находилась она, людям хотелось улыбаться. Впрочем, рассмотрев поближе, Ян уже сомневался. С пожилыми бывает сложно отличить улыбку от морщины.

— Тамара, — сказала Кира, — как ты узнала?

— Я все знаю.

— И оделась как на войну.

Тамара посмотрела ей в глаза.

— Это потому, что идет война, — сказала она, потом расслабилась. — В чем была, в том и приехала.

Они стояли друг напротив друга и ничего не говорили.

— Здрасте, — сказал Ян.

— Ян, Тамара, — сказала Кира, — Тамара, Ян.

— Я мама, — сказала Тамара. — Можно я поговорю с дочкой?

Кира кивнула Яну, и он отошел.

— Что ты делаешь?