Илья Мамаев-Найлз – Только дальний свет фар (страница 25)

4

Площадь была в туристах из деревень и поселков городского типа. Гиды повторяли в мегафоны, что ровно в двенадцать, всего через несколько минут, пройдут двенадцать апостолов, а в конце с опущенной головой будет идти кто? Правильно, Иуда Искариот. Кто знает, сколько сребреников заплатили Иуде? За сколько он согласился предать своего учителя, Сына Божьего? Нет. Не двенадцать. Кто помнит? Кто помнит? Заиграл церковный хор «Да молчит всяка плоть человеча», и по балкону красного замка из местного силикатного кирпича выехали кукольные фигурки святых под предводительством Иисуса на осленке. Заметьте, — разносилось мегафонным эхом, — как каждая фигурка двигается. Во всей динамической системе задействовано около двадцати механизмов. Эта уникальная разработка местных механиков Поволжского технологического университета…

— Если подумать, — сказала Кира, — мы еще не по-настоящему женаты. Мы еще не консумировали брак.

Ян подвинул к себе прозрачную упаковку роллов на развес, которые они взяли в супермаркете на первом этаже того же замка, из которого выходили апостолы. Они с Кирой сидели на бетонных ступеньках, ведущих к станции проката лодок. Ян надорвал пакетик соевого соуса, выдавил содержимое на слипшиеся роллы и, воткнув пластиковую вилку в один из них, сунул его себе в рот.

— Тшы про брашную ночь? Иш не бывает. Вше шлишком уштают.

— Прошло уже три дня.

Ян проглотил наполовину прожеванный ролл со звуком «ыг».

— Я не знал, что для тебя это так важно, — сказал он.

— Я тебя больше не привлекаю, да?

— Что? Нет.

— Я растолстела, да? Я это чувствую. Я жирная.

— О чем ты вообще говоришь? Ты одна из самых красивых женщин, которых я только видел.

— Одна из? Ты офигел?

Ян воткнул вилку в еще один ролл, но подцепилось сразу два, и теперь он тряс рукой, чтобы лишний оторвался. Ролл оставался на месте. Ян решил съесть оба сразу. Он поднес вилку ко рту, и тогда ролл соскользнул и упал сначала на коленку Яну, а потом на ступеньку. Ян глянул вниз на распавшийся сверток риса и, выдохнув, обнаружил, что ему все равно.

— Я, кстати, впервые все это вижу вживую, — сказал он.

— Апостолов?

— Всю набережную. Последний раз, когда я здесь гулял, тут ничего не было. Только деревья и песок. Даже изгиб реки был другой.

Представление кончилось. Туристы пошли по автобусам. Детские машины напрокат стояли в ряд на опустошающейся площади, а чуть дальше сиял подиум для видеоселфи. Камера на креплении летала по окружности, как если бы кто-то ткнул ее иголкой — она выглядела как что-то, способное испытывать боль. Камера остановилась, а потом снова понеслась в свой безумный вихрь. В центре подиума никого не было.

— И как тебе?

Ян прожевал и запил морсом.

— Не знаю. Это заставляет меня чувствовать так, будто я больше не понимаю, во что превратился мир.

Клиника находилась выше по дороге. Леша забронировал для Киры запись на прием к своей коллеге, хотя несколько раз сказал Яну, что это бессмысленно — записываться на прием по блату. У них есть сайг. Он буквально сделал то же самое, что могли бы сделать они, — зашел на сайт и забронировал.

На грустном советском здании желтела вывеска с названием клиники. Окно было за решеткой с прутьями, расходящимися от центра в форме, по всей видимости, лучей. Ян занялся рассматриванием этого металлического солнца с отслаивающейся краской, пока Кира была на приеме. Он не знал, произойдет ли все сейчас, прямо сейчас, с обратной стороны этой решетки, но отчего-то был уверен, что да. Вопрос для него уже был закрыт. Даже если процедуру проведут не сейчас, а завтра или через несколько дней, это уже неважно. Проблема была решена, и он ощущал себя человеком, который сделал это — решил проблему. Ян испытывал к себе нечто вроде уважения. Он вспомнил, что способен справиться с чем угодно. Есть в нем что-то, чего у многих других нет. Ему нужно только захотеть, искренне захотеть, направить свой мыслительный поток на какую-то цель, и он до нее доберется. Не сразу, не быстро — кто-то пролетит на машине, а он, скорее, будет плестись как осел, но в конце концов добьется своего.

Кира вышла через полчаса, похохатывая и качая головой. Села на пассажирское кресло, ничего не говоря, и уставилась перед собой, не двигаясь, пока снова не хохотнула.

— Итак? — спросил Ян.

Кира повернулась к нему с раскрытым ртом, будто собиралась рассказать новость, от которой у него взорвется мозг.

— Они ничего не могут сделать.

— В смысле?

Кира снова хохотнула и дальше уже не говорила, а просто давила себе на переносицу, как если бы это не смех прорывался из нее наружу, а чих.

Ян зашел в светлое помещение с белым полом и синими стенами и направился в коридор, но тот расходился в обе стороны, и тогда Ян был вынужден признать, что не имеет ни малейшего представления, куда идти дальше.

— У нас бахилы надо надевать, — услышал он молодой женский голос за спиной. — Здрасте. Вы по записи?

— День добрый. Я к Леше. К Алексею.

— Александровичу?

— Ага.

— У вас на сколько запись?

— Он меня ждет. Какой у него кабинет?

Администратор назвала номер, и Ян двинулся к коридору.

— У него сейчас пациент, — сказала она. — У нас обязательно в бахилах. Они бесплатные.

Ян вернулся ко входу и достал из коробки комок бахил. Они не хотели цепляться на его кроссовки, но вроде держались, и Ян улыбнулся девушке за стойкой:

— Я подожду у кабинета.

Он сел на диванчик в коридоре и отстукивал ногой ритм по полу, пока этот шуршащий звук не стал мурашками, которые бегали по всему телу. Теперь, сидя неподвижно, Ян отчетливо ощутил, как все падает, несется, и то, что он ничего не делает по этому поводу, даже не пытается, тоскливо сжимало его в отчаянии или отчаянно сжимало его в тоске — даже этого понять он не мог, но отчаяние и тоска вертелись сейчас в нем, пока все летело не пойми куда, и он снова задергал ногой, и хруст бахил его оглушил, и тогда ему показалось бесчеловечным то, через что его здесь сейчас заставляют проходить. Это было ниже человеческого достоинства — беспомощно сидеть, лицезрея свое собственное смирение по поводу разрушения сразу всего. Небо обваливалось глыбами, и они, все эти люди, весь персонал этой частной клиники, ожидали, что Ян просто примет это как данность. Да они чокнулись. Ян встал и открыл дверь. По центру кабинета стояло кресло, а на нем больно морщился мальчик, и Леша засунул ему в ухо что-то вроде пистолета на шланге.

— Сколько можно, — сказал Ян.

Леша выжал курок, мальчик застонал, и секунду спустя все было кончено.

— Вот, — сказал Леша, демонстрируя мальчику содержимое металлического блюдца. — Еще раз: ушные палочки не для ушей. Их просто так назвал кто-то нехороший. Это просто маркетинговый ход. Чистить ими уши нельзя. Иначе в лучшем случае будут вот такие пробки, а в худшем — и оглохнуть можешь. Ты ведь не хочешь потерять слух? Тогда не суй палочки туда, где им не место. Понял?

Мальчик кивнул и ушел, держась за ухо.

— Ты совсем, что ли? — сказал Леша, закрыв дверь.

— Кире отказали. Говорят, ничего не могут сделать.

— Чего?

Ян как бы уже сказал все, что ему было сказать, но он был не против повторить даже не для того, чтобы Леша лучше услышал, а просто чувствовал, что еще не произнес этот факт достаточное количество раз. Как когда повторяешь слово снова и снова, пока оно не лишается всякого смысла. Яну хотелось обессмыслить эту фразу. Может, тогда, сбросив все, что-то поделать будет можно?

— Они говорят, что ничего не могут сделать. Кира сходила на прием, и там ей сказали, что они ничего не могут сделать.

— Сейчас. Подожди тут.

Снова ждать. В закрытом небольшом помещении бахилы шуршали еще оглушительнее. Леша вернулся через бесконечные минут пять. Если бы он задержался еще хоть на сколько-то, обнаружил бы в своем кабинете свихнувшегося мужика.

— Они правда ничего не могут сделать. Никто здесь не может.

— Ты серьезно? Ты же сам говорил…

— Я не знал, что у нее срок уже семь недель. Они делают только медикаментозный аборт, а он до шести недель. Дальше до двенадцати вакуумный, но у нас его делают только в государственной больнице.

Ян понял, откуда у Киры взялся тот смех. Из него сейчас выходило нечто подобное.

— Да чтоб меня, — сказал он.

— Прости. Я ничем не могу помочь.

Это был последний день аренды квартиры. Вещи Киры уместились в девять крупных коробок и еще пару пакетов, которые она обмотала скотчем, сама не до конца понимая зачем, но в ее голове была эта идея о перемотанных скотчем пакетах, и она просто ее осуществила.

— Я все понимаю, — сказала она, — и окей, если нет. Но скажи, ты собираешься снять бахилы?

Ян уставился на свои ноги. Пакетики на кроссовках уже были не то чтобы синими и порвались. Он стянул их и выкинул в мусорку.

— Слава богу, — сказала Кира. — Я думала, этот звук сведет меня с ума.

Тамара оставила ключи под ковриком. Она не хотела видеть Киру, не ее саму, а ее с Яном — свою дочку в этой жизненной ситуации, но была не против того, чтобы вещи Киры лежали у нее. Ян поднимал коробки по узкой лестнице пятиэтажной хрущевки и складывал в прихожей, а Кира перетаскивала их в подсобку и пыталась сделать нечто невероятное с точки зрения физики — уместить всю свою прошлую жизнь в этой даже не комнатке, а выемке в стене с метр на метр. Пару коробок она все же уложила в углу гостиной и прикрыла тюлем.