Илья Мамаев-Найлз – Только дальний свет фар (страница 14)

— Думаешь, они не позвонят?

Именно так Ян и думал, но, прежде чем сказать вслух, заметил последний узкий свет. Солнце заходило, и облака, которые были выше, уже наливались асфальтом, в то время как горизонт еще розовел в протяжной, безграничной легкости, и Ян ощутил в воздухе хрупкость как бы всего сразу.

— Да нет, — сказал он, — должны позвонить. Мы собрали все подписи.

Кира положила голову ему на плечо, и Ян чувствовал, как ей приходится напрягать мышцы, чтобы держать себя в этом положении, том самом, которое должно приносить покой. Что-то надорвалось внутри него. Он не знал, что именно. У него не было привычки анализировать. Когда что-то надрывалось в нем вот так, он воспринимал это как данность. Как еще одну яму на дороге, по которой ты ездишь каждый день. Ян был уверен, что люди делятся на два типа: те, кто залетает в эти ямы, и те, кто их объезжает. Он объезжал. Кира ушла в фургон, а он остался допивать пиво.

Когда оно кончилось, он достал виски. Если бы кто-то спросил его, что он делает, он бы, не задумываясь, ответил, что проводит лучшее время своей жизни. Но не было никого, кто бы мог его спросить. Только на соседнем пляже, на другой стороне ручья сидела какая-то компания с собакой. Они открыли багажник и включили «Любэ». Собака лаяла, а мужчины пели русскую и зарубежную попсу. Ян сидел и не любил их, это было не чувство, а занятие — активно кого-то не любить. Он провел за ним достаточно времени, чтобы увериться, что ни за что не уснет, пока они не заткнутся, и он был достаточно пьян, чтобы сказать им об этом. Даже успел прочистить горло, но просвистели ракеты, и небо вспыхнуло взрывами. Всего на несколько секунд. Потом все погрузилось в ночь. Стало тихо, и тишина не была такой, какая бывает в природе. В ней совсем не было звуков. Только звон, но он был состоянием тела, дрожью перепонок. Это не был звук. Не было звуков. Не было жизни. Казалось невозможным, чтобы что-то когда-то зазвучало снова в этом разорванном мире, но во всей этой черноте разразился мужицкий вопль.

— Мы сильнее всех! Мы сильнее всех! Во-о-о-о-о!

Ян не стал ничего говорить. Вопреки собственным ожиданиям, которые представлялись ему здравым смыслом, улегшись на кровать, он моментально заснул. Ему ничего не снилось. Была только темнота, и он чувствовал ее жар внутри своего тела.

— A!

Кровь толкалась в венах, как если бы кто-то пил ее залпом. Кира слышала глотки под кожей.

— Что? Что такое?

В окошко смотрел бородатый мужчина. Тонированное стекло зеленило его лицо, но даже не по цвету, а по форме можно было различить фингал под глазом. Кира не стала отвечать, потому что не знала, что, собственно, говорить. Ей казалось, если она покажет на него пальцем и Ян посмотрит, он ничего не увидит, и это было страшнее всего.

— О, — сказал Ян, — Эдя.

Ян открыл окошко. Его заспанное лицо было в похмельной припухлости, но изнутри взглядом и голосом пробивалось нечто схожее с тем, что заставляет цветы распускать лепестки на рассвете. Экзистенциальная жизнерадостность.

— Эдуардо, — проговорил Ян глубоким голосом и перешел на нормальный: — Ты че пугаешь?

— Так чтоб не расслаблялся. Время видел? Ты не в Питере, чтобы спать по-питерски. Ой. — Эдя заметил Киру: — Извините, думал, он тут один.

Чем больше Кира на него смотрела, тем меньше он походил на того мужчину в больнице. У них не было ничего общего. Эдя был седой.

Эдя путешествовал с Наталией, своей женой. Ян с Кирой простояли с полчаса возле фургона Эди и Наталии, пока те показывали, куда сунули баки для чистой и серой воды, как организовали себе теплый душ и где установили автономную печь. Между всеми было взаимное уважение, которое основывалось совершенно непонятно на чем.

— А с глазом-то у тебя что? — спросил Ян.

Наталия закачала головой.

— Друзья, — начал Эдя, — видели ли вы когда-нибудь лосиных вшей?

— Нет.

— Они как мухи, только плоские и передвигаются боком. — Эдя продемонстрировал движение, но больше походило на краба.

— Это похоже на краба, — сказал Ян.

— Они цепляются своими клешнями, и фиг их отцепишь.

— Неприятные, да. Отдирать приходится.

— И они еще и бегают боком, — сказал Эдя и снова продемонстрировал крабий бег.

— И пытаются отложить в тебе яйца.

— Отложить яйца?

— Да, они для того и цепляются — чтобы отложить яйца.

— Так, — сказал Ян, — а глаз тут при чем?

— Я рассказываю. Мы вот только с Калевалы. По пути встали на ночевку. Вышли по лесу погулять, и вот я чувствую, что-то приземлилось. Наташа как увидела, бах — врезала мне.

— Да я снять пыталась, а ты прыгать начал.

Эдя с Наталией задержались на пляже на полнедели. Приезжали и другие автопутешественники, и все называли себя вэнлайферами в честь образа жизни, который вели в разной степени, как они сами говорили, трушности. Кто-то жил в машине всегда, кто-то только выезжал на выходные и в отпуск. Это были экс-работники ушедших западных брендов, разного рода айтишники, редкие люди, прямо или косвенно связанные с оборонкой, и такие, как Ян с Кирой. Те, которых сложно к чему-то отнести в обычной жизни, те, кто выпал из нее и теперь жил дорогой, называя домом место, где был припаркован автомобиль. На окошках их кэмперов буквально были наклеены стикеры Home Is Where You Park It.

Наталия сутками работала под маркизой на ноутбуке. По всей видимости, они жили жизнь мечты Эди на ее зарплату в IT-компании. Она была не против. Она сказала, что, если бы не менялся пейзаж и ей все равно приходилось бы сутками пялиться в монитор, она бы совершенно не понимала, зачем ей это делать.

Дни проходили у костра, на котором Ян с Эдей жарили еду в чугунной сковороде.

— Что это за рыба? — спросила Кира.

— Красная, — сказал Эдя. — Никогда не угадаешь какая.

— Выглядит как стейки форели.

— Похоже, да? Я сам когда в первый раз брал, был уверен, что это стейки форели.

— Это не форель?

— Нет.

— А что тогда?

— Селедка. Они просто покрасили ее в красный и назвали красной рыбкой. На вкус ок. Цена красная, а значит, прекрасная. Пока не знаешь, что это не форель, вообще заебись.

На следующий день Эдя с Наталией уехали, и Ян с Кирой снова остались одни. Они пристрастились ходить одетыми на нудистский пляж. Им обоим хотелось увидеть красивую обнаженную женщину. Ни за чем другим, кроме как посмотреть на нее.

— Что-то случилось? — спросила Кира.

— Что?

— Нет, я спрашиваю.

— Не знаю, а что случилось?

— Я не знаю. Я тебя спрашиваю.

— Откуда мне знать, что у тебя случилось?

— Блин, я ни фига не понимаю. Так случилось что-то или что?

— У кого?

— У меня. Блять. Забей.

Ян развел руками.

— Ладно, — сказал он.

Они проводили на пляже по полдня. Нудисты были либо старыми, либо мужчинами, и чаще старыми мужчинами. У них отвисало все, что только может отвиснуть. Женщина так и не материализовывалась, но Кира продолжала верить, что будет иначе. Они ее ждали. Столько мыслей, столько времени, столько надежд. Как могло быть так, что все это напрасно?

— Ты ведь меня не бросишь?

— Что?

— Я боюсь, ты поймешь, что я тебе не нужна. Найдешь кого-то попроще.

— Нет.

— Почему?

— Я даже не думаю в эту сторону.

Голый старик поднялся с разложенного на камнях полотенца и теперь стоял с распростертыми руками, как будто солнце могло его обнять и унести с собой. Что-то в том, как Ян на него смотрел, заставило Киру подумать, что Ян понимает его так, как она никогда не сможет.

— Мне кажется, та женщина, которую мы ждем, — сказал Ян, — это ты.

Кира покачала головой, но улыбнулась.