Илья Лейн – Пока трава снова зеленеет (страница 6)

Когда мне исполнился двадцать один год, друзья вынесли меня из больницы — такого исхода я не мог представить, когда поступал туда. Я не умер, но больше не мог ходить; и всё же надежда на будущее сохранилась. Я боялся: впереди будет немало неожиданного, я ещё не раз растеряюсь и молча попрошу: «Боже, помоги». Со временем я узнал Бога, у которого есть и более определённое имя — Дух. Когда наука теряется, а судьба приходит в смятение, человеку остаётся обратиться к собственному духу. Во что бы мы ни верили, наша вера в конечном счёте описывает этот дух и указывает ему путь.

Ю Гуанчжун

Так называемая ностальгия —

если она связана с расстоянием —

лечится билетом на самолёт или поезд:

он приведёт вас к знакомой двери,

и этим всё разрешится.

Но что делать, если дело во времени?

Все дороги здесь односторонние,

все двери закрыты,

и ни одна не ведёт назад.

— «Город без соседей»

Город без соседей

Один

Шесть лет назад я вернулся из Гонконга и с тех пор живу в Гаосюне. И наяву, и во сне мне смутно слышится шум волн в проливе. Старые друзья недоумевают: почему я уехал из Тайбэя? Я отвечаю: не я покинул Тайбэй — это Тайбэй покинул меня.

За годы на юге я почти не ездил на север без крайней необходимости. Порой, доведённый до отчаяния, даже провозглашал: «Отказаться от Тайбэя — значит положить начало счастью!» Тайбэй всегда первым заявляет права на всё: совещание, выступление, ужин, выставку. Стоило бы мне мчаться на север по каждому его зову — и я не смог бы зарабатывать на жизнь в Гаосюне.

Можно решить, что я бессердечен и почти неблагодарен. Но всё как раз наоборот. Я избегаю Тайбэя, редко туда приезжаю и боюсь этих поездок не потому, что забыл город, а потому, что не могу его забыть — мой Тайбэй, Тайбэй прошлого. Эта шумная котловина, долина юношеских мечтаний и воспоминаний зрелого возраста, хранит картины моей ранней жизни — мужа, отца, писателя, преподавателя, — и ещё более давних лет, когда я был студентом и только начинал взрослую жизнь. Яркие 1950-е теперь превратились в чёрно-белый фильм — мой Тайбэй. Прибываю ли я поездом «Гогуан» с северо-запада, экспрессом с юго-запада или самолётом China Airlines с северо-востока, вернуться в тот город уже невозможно.

Тайбэй словно одним прыжком перенёсся из 1980-х в 1990-е. Многое из того, что читаешь в газетах, видишь по телевизору или встречаешь на улицах, отталкивает. Как бы пророки и шарлатаны ни толковали «переход», «многообразие» и «открытость», город не кажется гостеприимнее. Идёшь по восточной части улицы Чжунсяо — вокруг со всех сторон сияет яркий, надменный мир, но всё в нём далеко, ни за что нельзя ухватиться, ничто не удержать. Как охотник из старой легенды, очнувшийся от долгого сна, спустившийся с горы и попавший в незнакомую страну, бродишь по улицам Тайбэя.

Если ностальгия связана с географией, достаточно купить билет на самолёт или поезд и добраться до знакомой двери. Но если она обращена ко времени, все дороги односторонние, все двери заперты и ни одна не ведёт назад. За десять лет в Гонконге я стал странником во времени. Вернувшись к порогу Тайбэя с тяжёлым багажом воспоминаний, обнаружил: золотой ключ потерян, и я сам остался снаружи.

Даже когда я стучу, дверь открывает чужой человек — холодный и нетерпеливый.

«Тогда зачем ты перебрался в Гаосюн? — спросил друг. — Ты там вообще кого-нибудь знаешь?»

«Гаосюн не знал меня молодым, — ответил я, — а я не знал его прежним. Значит, терять нечего и можно начать сначала. С Тайбэем иначе: его прошлое слишком глубоко во мне, а настоящее слишком переменилось. Тайбэйская котловина — моя долина эха; бесконечные отголоски окружают и преследуют меня, закручиваясь в вихрь воспоминаний».

Два

Переулок у улицы Сямэнь, конечно, по-прежнему существует. Тайбэй сильнее всего изменился на северо-востоке; на юге ковши экскаваторов разрушили гораздо меньше. Если вся Тайбэйская котловина — большая долина эха, то этот извилистый переулок — малая, в которой до сих пор отдаются мои давние шаги. Мой «родной переулок», переулок 113, соединяющий улицы Сямэнь и Тунъань, всё ещё на месте. У него богатая литературная история. В 1950-х примерно в середине находилось общежитие газеты «Новая жизнь», где часто можно было встретить Пэн Гэ. Некоторое время в конце переулка жил Пан Лэй. В эпоху «Литературного журнала» дом издателя Лю Шоуи служил одновременно редакцией; он стоял в другом маленьком переулке у улицы Тунъань, по диагонали от выхода из нашего. Поэтому в окрестных улочках нередко звучали оживлённые споры Ся Цзяня и У Луциня: разгорячённое лицо первого резко контрастировало со спокойным взглядом второго. Старый дом Ван Вэньсина в японском стиле прятался в тени деревьев в самом конце улицы Тунъань, у её пересечения с Шуйюань. До него можно было дойти пешком, и я часто бывал там. Разумеется, это происходило задолго до событий «Семейных перемен». Позже в переулок 113 переехала и семья Хуан Юна; между нашими домами было всего несколько шагов. Один порыв ветра одновременно раскачивал листья в обоих дворах.

Гераклит говорил: «Волны будущего накатывают без конца; каждый шаг ведёт в иное путешествие». Время течёт по гулкой долине длинного переулка, и все упомянутые люди разошлись. Лишь я, уроженец Сямэня, хранил уединённый переулок улицы Сямэнь до середины 1980-х, а затем наконец поручил этот бесприютный корень, эту собственность, которая мне не принадлежала, заботам появившихся позднее книжного магазина «Хунфань» и издательства «Эрья».

Каждый мой постоянный читатель знает улицу Сямэнь. Там прошла почти половина моей жизни; там умерла мать; там родились четыре дочери и семнадцать книг. Пусть это не родина, но уж точно мой квартал и мой старый дом. Начни я ходить во сне, полиция, скорее всего, нашла бы меня именно там.

И всё же в здравом уме я туда не возвращаюсь. Хотя почти каждый месяц бываю в Тайбэе, мне не хватает мужества вновь войти в переулок, не говоря уже о старом доме. Переулок расширили и выпрямили, но припаркованные машины сделали его ещё теснее. Исчезли низкие стены, затенённые гибискусом и бугенвиллией, исчезли густые тени; на их месте выросли многоэтажные дома и лес антенн. Когда-то тишину разрезал резкий цокот деревянных башмаков: он приближался издалека и постепенно стихал. С улицы доносился чистый перезвон велосипедов — разносчиков утренних газет, школьников, возвращавшихся на закате, и продавцов на трёхколёсных тележках. Ночью появлялись другие голоса: тоскливые свистки массажистов и слепых торговцев, медленно проходивших мимо; низкие протяжные ноты звали тех, кто не спал допоздна, купить рисовые клёцки со свининой. Когда продавец поднимал крышку, пар от горячих клёцек взмывал в ночь — зрелище почти волшебное. Я никогда их не покупал, но, услышав крик торговца, понимал: кто-то в переулке делит со мной поздний час, и одиночество немного отступало.

Теперь всё это исчезло. Переулки расширили, но они стали теснее от гула автомобилей и мотоциклов. Людей прибавилось, а соседей не стало: вернувшись, каждый запирается в квартире, уезжая — в машине. Сегодня, проходя здесь, уже трудно вспомнить мою «Лунную сонату»:

Переулки улицы Сямэнь — узкие и длинные,

словно чистые соломинки, которыми пьют лунный свет,

прохладный лунный свет с привкусом мяты.

Волчий вой машин заглушил и мою «Ностальгическую сюиту для деревянных башмаков»:

Цок-цок,

тук-тук,

дайте мне маленькие деревянные башмаки,

позвольте разбудить детство,

сыграть на неуклюжем маленьком инструменте,

от начала переулка

до самого конца,

цокая и постукивая,

отмеряя дорогу шагами.

Три

В 1950-е «Центральное литературное приложение» было одним из самых желанных изданий для молодых авторов. Приехав на Тайвань из Гонконга, я поступил на третий курс факультета иностранных языков Национального университета Тайваня и сразу начал настойчиво посылать туда свои работы. Печатали почти всё. Лишь одно стихотворение отклонили; не смирившись, я отправил его снова — и оно вышло. Интересно, случалось ли подобное прежде в истории литературных журналов. В первые годы за стихотворение платили пять долларов: хватало сводить девушку в кино и затем поужинать в ресторане.

Обычно стихотворение появлялось примерно через неделю после отправки. Отсчитав дни, я с раннего утра прислушивался к тихому шороху во дворе: газета перелетала через бамбуковую ограду. Я распахивал дверь, подбирал её под огромной пальмой и в розовом свете рассвета осторожно разворачивал приложение. Прежде всего взгляд находил последнюю строку стихотворения. Одной строки было достаточно: она была моей. В эту минуту мир казался чудом. Солнце было новым, газета — новой, и моя работа — совершенно новой. Редактор снова признавал моё право быть поэтом, а мир снова оказывался в пределах досягаемости. Этого хватало для безмерной радости.

Вскоре чек с гонораром тихо опускался в почтовый ящик — вместе с письмами, журналами и бесплатными книгами. Мир всегда приезжал ко мне на велосипеде и стучался в дверь: сначала визжали тормоза, потом звенел звонок. А когда я сам отправлялся навстречу миру, выкатывал лёгкий, проворный «Геркулес», ставил левую ногу на педаль, отталкивался правой, звонил — и уже был на улице. Если ехал резво и ветер дул в спину, колёса словно вращались со скоростью огненных колёс Нэчжи, а до дома моей девушки на Северной улице Чжуншань было всего восемнадцать минут.