Илья Лейн – Пока трава снова зеленеет (страница 5)
В больницу «Дружба» я попадал трижды — в двадцать один, двадцать девять и тридцать восемь лет — и каждый раз выжил во многом благодаря ей. В последние два раза не я искал встречи со Смертью — это она проявила интерес ко мне. Когда температура поднялась выше 40 градусов, друзья привезли меня сюда. В терапевтическом отделении признались, что не умеют лечить парализованных пациентов; доктор Бай разыскала заведующую Ван и старшую медсестру Чжан, и меня снова поместили в неврологию. Особенно тяжёлым был случай в двадцать девять лет: жар не спадал, меня мучили сонливость и рвота, почти три месяца я не переносил запаха еды и получал лишь глюкозу внутривенно. Давление тоже скакало: сначала диастолическое достигло 120, затем систолическое упало до 60. Врачи боялись, что зиму я не переживу; казалось, почки вот-вот окончательно откажут. Положение было почти безнадёжным, способов лечения не находилось. Одноклассница посоветовалась с доктором Бай, затем они обратились к доктору Тан. Говорить ли отцу? Решили, что нет: это только причинит ему лишнюю боль. Обязанности распределили так: одноклассница и доктор Бай займутся всем, что потребуется после моей смерти, и тогда объяснят отцу; доктор Тан будет заботиться обо мне, пока я жив. «Хорошо, — сказала она, — оставлю его здесь под видом учебного случая. Раз жив, надо искать выход». Есть поговорка: пока человек не умер, даже духи не знают, что с ним делать. Зиму я пережил и, похоже, получил шанс дотянуть до следующего столетия. Доктор Тан была той самой молодой врачом, которая встретила меня в палате № 10; через восемь лет это оставалась та же изящная и добрая женщина, только на висках появилась седина. Ещё через девять лет, во время моей третьей госпитализации, её уже не было. Узнав о моём возвращении, старые врачи и медсёстры приходили поздороваться, похвалить роман, поговорить. Лишь доктор Тан не могла прийти — её не стало. Я однажды подъехал на коляске к её могиле и возложил маленький венок. Все повторяли: «Она умерла от переутомления, наверняка от переутомления». Я навсегда запомню тот полдень, когда она встретила меня в палате и тихо спросила: «Вы обедали?» Как она могла исчезнуть так внезапно? Ей было немногим больше пятидесяти. Это невозможно объяснить, в этом нет логики. Наверное, сама судьба где-то утратила рассудок.
Надеюсь, поколению доктора Бай достанется более счастливая судьба. «Доктор Бай» я говорю лишь при пациентах; обычно называю её Маленькой Бай, а она меня — Маленьким Ши. В шутку она именует себя моим «личным врачом», но в её словах больше правды, чем шутки. Последние два года я зову её Старой Бай, а она меня — Старым Ши. Девятнадцать лет назад, поздней осенью, в палате появилась новая врач — с короткими косичками, длинным шарфом и чёрными вельветовыми туфлями. Она свободно говорила по-пекински, но в облике ещё чувствовалась деревенская простота. «Вас тоже отправляли в деревню?» — спросил я. «И вас?» По ответу стало ясно: она уже всё знает. «Какой у вас был выпуск?» — «Второй класс средней школы. А у вас?» — «Шестьдесят восьмой год, первый класс. Куда вас направили?» — «На север Шэньси. А вас?» — «Во Внутреннюю Монголию». Этого было достаточно: мы сразу поняли друг друга. Такое знакомство характерно для нашего поколения; несколько вопросов мгновенно сближают людей. Думаю, и через десятилетия старики будут обмениваться этими формулами как самым сокровенным приветствием и самым надёжным способом узнать своего; будущие лингвисты станут исследовать их и защищать серьёзные диссертации. Как наше поколение получало высшее образование? В четырнадцать-пятнадцать лет мы бросили школу, в семнадцать-восемнадцать отправились в деревню, через несколько лет вернулись в города и получили работу, которой другие избегали. Но после деревенской жизни какая работа могла нас испугать? Жажда знаний не исчезла: в свободное время мы занимались сами и наконец поступили в вузы. После выпуска на нас вновь смотрели свысока — называли «студентами из рабочих, крестьян и солдат». Чтобы избавиться от ярлыка, приходилось сдавать бесчисленные экзамены. Наше поколение и правда сдало их невероятно много. Затем мы удвоили усилия и делом доказали и старшим, и младшим, что заслужили свои дипломы. Таков типичный путь нашего поколения к образованию — и далеко не самый тяжёлый. Маленькая Бай стала Старой Бай, молодой врач — доктором Бай; я знаю её дорогу, потому что мы дружим много лет. Примерно тем же путём прошёл её муж, теперь и он мой друг. Даже их сын зовёт меня Старым Ши. Размышляя об этом, я понимаю: самое завидное в судьбе Старого Ши — то, что он всегда жил среди друзей. Кто знает, может быть, всё началось с того, что в двадцать один год я попал в больницу «Дружба».
Иногда, когда я говорю, что живу словно в укромном раю, в ответ слышится насмешка: будто это самолюбование или самообман. Я решительно не согласен. Я не живу в оторванном от мира раю и не верю, что такой рай существует. Но я верю в земной источник добра; он действительно есть. Не будь его, возможно, никто не захотел бы продолжать жить. А когда этот источник мелеет, сарказм уж точно не способен наполнить его. Тысячелетиями он существовал и как реальность, и, ещё прочнее, как вера. Он рождается в сердце и возвращается к сердцу, действует на сердце и обнаруживает себя через него — потому и существует. Чем укрепить его, если не искренностью?
Некоторые говорят, что я всегда жил в сказке; в их голосе одобрение смешивается с предостережением. Такое сочетание убедительно. Предостережение не призывает отгородиться от сказки — оно лишь напоминает: слабость сказок не в том, что они слишком прекрасны, а в том, что, входя в более сложный и суровый мир, они могут оказаться слишком хрупкими.
В сущности, уже в двадцать один год Бог дал мне этот знак: чуть приоткрыл великолепную сказку — и вместе с ней вечную загадку.
Когда я лежал в палате № 4, там оказался семилетний мальчик из далёкой горной деревни. Однажды прошёл слух, что к их селению проложат шоссе. Дети ждали его как чуда, и наконец дорога появилась, а по ней пошли машины. Сначала ребята смотрели издали — удивлённые и робкие. Потом придумали опасную забаву: незаметно от родителей цеплялись сзади за грузовики и ехали, испытывая восторг. Лишь однажды, всего один раз, мальчик не удержался и упал. В больницу его привезли уже неспособным бегать; мышцы рук и ног быстро слабели. В палате ему было скучно, и он становился всё беспокойнее. Больные спрашивали: «Расскажи, как ты поранился». Он тут же опускал голову и замирал. «Ну скажи». — «Что сказать?» — шептал ребёнок. — «Почему не рассказываешь? Забыл?» — «Я цеплялся за грузовик, — едва слышно отвечал он. — Я был непослушным». Он искренне признавал вину. Все молчали: взрослые знали, что повреждён спинной мозг и рана необратима. Мальчик не смел пошевелиться и вытирал слёзы иссохшими ладошками. Наконец кто-то мягко, печально спросил: «Больше не будешь шалить?» Ребёнок узнал привычный путь к прощению и энергично замотал головой: «Нет, нет, не буду!» Он даже вздохнул с облегчением. Но на этот раз всё было иначе. Почему никто не сказал следом: «Вот и хорошо, исправишься — снова будешь хорошим мальчиком»? Он широко открытыми глазами смотрел на взрослых, словно спрашивал: «Разве недостаточно, что я больше не буду шалить?» Он ещё не знал, что судьба допускает ошибки, которые совершают только однажды и уже не могут исправить; что бывает проступок, который почти не проступок — детская шалость, — но наказание оказывается необратимым. Мальчика прозвали Пять Яиц. Я помню его семилетним — ничего не знающим и не понимающим. Однажды ему неизбежно предстояло узнать правду; но сможет ли он её понять? Этот день станет концом сказки. Быть может, так и следует понимать финал всякой сказки: чтобы очистить жизнь, Бог задаёт ей жестокую загадку.
Когда я лежал в палате № 6, там я познакомился с парой примерно моего нынешнего возраста — около сорока. Они учились вместе. В двадцать четыре года мужчина собирался за границу: дата отъезда была назначена, багаж уложен. Но из-за ничтожной задержки поездку пришлось перенести на месяц, и именно в этот месяц несчастный случай оставил его парализованным. Женщина глубоко любила его и ждала. Сначала — выздоровления; затем, когда надежда слабела, — согласия на брак. Но он так и не решился. Год за годом накапливались внешние и внутренние препятствия. Он то тосковал по ней, то уговаривал уйти. Болезнь и любовь становились всё тяжелее, а она продолжала ждать. Наконец женщина приняла мучительное решение и уехала из Пекина работать в другой город. Однако разорвать связь было не легче, чем вернуться. Стоило получить три свободных дня, она проезжала тысячи километров до Пекина. К тому времени состояние мужчины ухудшилось: он был полностью парализован и лежал со мной в одной палате. Когда она уходила, он говорил: «Любишь человека — не должен причинять ему боль. Если не любишь, тогда зачем жениться?» Когда он засыпал, она признавалась мне: «Я знаю, что он любит меня, но не понимает, что именно так и мучает. Я правда хотела уйти, пыталась — бесполезно. Я не могу перестать его любить». После её отъезда он повторял: «Нет, она ещё молода, у неё есть шанс. Она должна выйти замуж; без любви жить нельзя». Когда он снова засыпал, она говорила: «Но что значит “шанс”? Для брака шанс может прийти извне, для любви — только из сердца». Позже я передал ему эти слова, и он тихо заплакал. «Почему вы всё-таки не женитесь?» — спросил я. «Ты не понимаешь? — ответил он. — Это трудно объяснить. Ты ещё живёшь в таком мире, где кажется, будто всё решают двое. Иногда двоим это не под силу». Тогда я и правда ничего не понял. При случае спросил женщину: «Почему же двое не могут решить?» — «Я не уверена, что согласна с ним, — сказала она. — Но иногда всё действительно слишком сложно. Даже если объясню, вы всё равно не поймёте». Прошло девятнадцать лет; теперь они, должно быть, состарились. Я не знаю, где они; слышал лишь, что в конце концов расстались. За эти годы я сам узнал любовь. Теперь, если бы двадцатиоднолетний юноша спросил, что это такое, я ответил бы: наверное, любовь невозможно объяснить до конца. Какова бы она ни была, принадлежит она не языку, а сердцу. Тайваньская писательница Саньмао сказала: «Любовь подобна дзену: о ней нельзя говорить, потому что, заговорив, уже ошибаешься». Это жестокая и притягательная загадка, которую Бог оставляет в финале сказки, чтобы мы вечно стремились к жизни.