Илья Лейн – Пока трава снова зеленеет (страница 7)

В одну летнюю ночь после окончания Национального университета Тайваня мы с Сяо Юйшэном поднялись на велосипедах к горе Юаньшань, легли на траву и молча смотрели в звёздное небо. Студенческие годы кончились, будущее оставалось неопределённым, и мы не знали, что делать. Выражение «потерянное поколение» ещё не вошло в моду, но мы и правда чувствовали себя потерянными. К счастью, общество уже распорядилось нашей жизнью. Начиная с нашего выпуска, окончившие университет проходили военную подготовку и службу. Мы учились на иностранных языках, поэтому избежали суровых сборов в Фэншане и остались переводчиками в Тайбэе. Я служил в Бюро связи и Третьем бюро до 1956 года. Тогда Ся Чиань, слишком занятый, чтобы дальше вести курс эссе в Сучжоуском университете, попросил меня заменить его. Так я впервые вышел к университетской кафедре.

В 1950-е Тайбэй казался мне достаточно оживлённым, полным яркой жизни. И всё же население было не таким плотным, движение — спокойнее, а в тихих кварталах сохранялось почти деревенское очарование. Когда я ехал на восток по Хэпин-Ист-роуд, впереди постоянно виднелась гора Учжишань с её узнаваемым перевёрнутым силуэтом: высоких зданий, заслонявших горизонт, ещё не было. За Синьшэн-Саут-роуд движение редело, дома стояли всё дальше друг от друга, начиналась почти пустынная местность. Двигаясь на север по второму участку Чжуншань-Норт-роуд и сворачивая направо на Наньцзин-Ист-роуд, я попадал не на нынешний широкий четырёхполосный проспект, а на неровную цементную дорогу, извивавшуюся среди рисовых полей и молодой зелени. Два года, пока я учился в Национальном университете Тайваня, я ездил на юг по улице Рузвельта; справа тянулись бесконечные рисовые поля — чистые, невинно-зелёные, — и белые цапли, ещё более безмятежные. Как было им не завидовать? Если смотреть слишком долго, можно было и впрямь заразиться «зелёной тоской». Жителям нового Тайбэя, залитого неоном, эта благодатная болезнь уже не грозит.

Однажды зимой, на последнем курсе, пришёл холодный фронт, и профессор У Бинчжун пригласил меня домой на горячий суп. Я выехал на велосипеде навстречу ледяному ветру и сначала покатил по улице Хэнъян. Было около восьми вечера, но улицы почти опустели: ни машин, ни велосипедов. Низко висели тёмные облака, ветер шуршал в тенях деревьев. Оглядываясь назад, Тайбэй 1950-х кажется непримечательной провинциальной столицей — не особенно богатой и великолепной, зато просторной и открытой. По сравнению с нынешним городом людей и машин было меньше, деревьев больше, здания ниже. За сорок лет Тайбэй вырос, и небо над ним сузилось; разросся — и одновременно сжался от тесноты. Он стал одеждой не по размеру, туго обтянувшей жителей. Давление ощущается не только телом, но и душой; пространство и время одинаково угрожают человеку. Нервная секундная стрелка неотступно гонится за каждым тайбэйцем. Большие и малые сроки ставят большие и малые пределы и вырывают из сна. Стоит выйти на улицу — и сеть вывесок, грохот, выхлопы и нескончаемые новости закручивают тебя беспомощным волчком.

Когда же удастся спокойно взглянуть в собственные глаза?

В те годы поэт мог прислониться к маленькому книжному лотку на улице Учана и царствовать в своём одиноком государстве, свысока улыбаясь и Спинозе, который шлифовал линзы и сам добывал себе хлеб, и Диогену, жившему в бочке. А под невысокими деревьями у стен улицы Гулин каждую ночь собирались книголюбы — старые и молодые. Сгорбившись или сидя на корточках, они рылись в грудах старых обрывков, редких изданий и тайных рукописей, погружаясь в прошлое.

В том Тайбэе существовали люди, которых называли соседями. Слева от нас в переулке у улицы Сямэнь жила семья Чэн. Каждое утро отец семейства полоскал рот во дворе, и звук разносился далеко. После ужина вся семья пела гимны; мирная мелодия перелетала через стену, неся тепло домашней жизни. Через сорок лет этих людей уже нет. Исчезли и старомодные соседи — их сменили скрытые за дверями жители многоквартирных домов. Они, несомненно, образованнее, богаче и заняты сильнее; верят в труд и настойчивость, за что их можно уважать, но полюбить их трудно.

Тайбэй стал городом без соседей.

Я часто вспоминаю древний город, каким видел его до того, как он разбогател. Он остался по ту сторону телевизоров и компьютеров, за факсами и мобильными телефонами. Наверное, я мог бы вернуться туда на рикше — если бы ещё сумел её найти.

Если бы у меня было девять жизней

Если бы у меня было девять жизней!

Одной жизни едва хватает, чтобы управиться со всей реальностью. Несчастный датский принц говорил, что обладать телом — значит быть обречённым на тысячу природных бед. Одна из самых досадных бед современного человека — всевозможные формальности, а в них хуже всего заполнение бланков. Чем лист больше, тем удобнее писать; но учреждениям легче хранить листы поменьше, и потому государственные формы неизменно тесны. Человеку приходится втискивать адрес в узкие продолговатые клеточки, где едва поместились бы четыре зубочистки. А адреса бывают длинными: улица, переулок, ещё один переулок, номер дома — попробуй умести. В такие минуты заполняющий форму искренне мечтает стать божеством, способным заключить гору Сумеру в горчичное зерно, или просто написать в графе: «Небеса». За одним бланком следует другой, снабжённый подробнейшими указаниями, которые приходится читать внимательно и с раздражением. Фотографии, печати, номера всевозможных удостоверений — пропустить нельзя ничего. Так уходит половина жизни; оставшейся едва хватает на ответы на письма и заседания — если вы ещё сумеете найти нужное письмо и выдержать табачный дым соседа.

Одну жизнь я хотел бы провести в нашем старом тайбэйском доме рядом с отцом и тёщей. Отцу за девяносто: правым глазом он не видит, левым различает едва-едва. Некогда общительный и деятельный, любивший оживлённые беседы и застолья с земляками, теперь он заключён в полусумрачном мире и почти не выходит. Ему остаётся вспоминать жену, умершую двадцать семь лет назад, и сыновей, невесток, внучек, разбросанных по свету. Тёще тоже за восемьдесят. Пять лет назад она сломала ногу и ходит уже неуверенно, но, несмотря на слабость, старается заботиться о ещё более немощном старике. Она приходилась мне тётей. После смерти моей матери поселилась у нас и взяла дом на себя. Её нежность стала для меня заботой второй матери. Я потерял одну мать, но Бог даровал мне другую.

Ещё одну жизнь я посвятил бы тому, чтобы быть мужем и отцом. Мужей, целиком занятых семьёй, в мире, вероятно, немного: у мужчины столько дел вне дома, что роль мужа нередко становится для него подработкой. Женщина же куда чаще бывает женой «на полной ставке». В анкетах можно встретить слово «домохозяйка», но я ещё не видел, чтобы мужчина написал о себе «домохозяин». Хорошая жена — несомненное благословение свыше; этот дар следует беречь, а не принимать как должное. Благодаря моей жене я, пожалуй, лучше справляюсь с ролью мужа, чем отца. Мать наших детей так деятельна и ответственна, что я, как отец, могу счастливо «править, ничего не делая». В семье действует система премьер-министра: я лишь формальный глава государства на общей фотографии. Четыре дочери живут далеко друг от друга; жена поддерживает связь и звонит им, а я, постоянно занятый чем-то иным, молча ношу их в сердце.

Ещё одна жизнь нужна для дружбы. Для китайца старого склада обязанности мужа могли быть второстепенными, зато дружба считалась главным делом. Если жена поощряла щедрость и гостеприимство супруга, помогая ему стать прекрасным другом, он заслуживал славу добродетельного человека. Новому человеку такой уклад, целиком обращённый к друзьям, разумеется, не по душе. Но и он не может отгородиться от мира и вовсе отказаться от дружбы. Чтобы быть хорошим другом, нужны время и деньги: принимать близких и дальних, откликаться на их нужды. Как осмелятся на широкое общение занятые и небогатые? Я не слишком беден, но времени мне недостаёт. Поэтому в роли «хорошего друга» предпочитаю не выдвигаться и чаще лишь отвечаю на зов. После всех забот о самых близких уже не остаётся сил поддерживать обширную сеть связей через моря и континенты. Моя дружба крепка, но круг её ограничен; это может показаться узостью взгляда, хотя причина всего лишь в невозможности дотянуться до далёких людей.

Одну жизнь следовало бы отдать чтению. Книг в мире слишком много. Не успеешь осилить два-три тома древних трудов, как на тебя обрушивается современная литература и захлёстывает с головой. В писательской среде уже святым считают того, кто прочёл хотя бы главные книги, подаренные друзьями. Одни читают своевольно и бессистемно — только то, что нравится, — и всё же становятся знаменитыми учёными. Другие трудятся прилежно и строго, обращаясь лишь к признанным авторам, чтобы заслужить имя исследователя. Я не могу похвастаться ни славой учёного, достигнутой свободным чтением, ни настоящей академической дисциплиной: нахожусь где-то посередине. Не будь писательства, я мог бы вести исследования последовательно; не будь преподавания, мог бы читать быстро и без оглядки. Если посвятить книгам целую жизнь, спешить уже не пришлось бы.