Илья Лейн – Пока трава снова зеленеет (страница 2)
Мои поездки по Китаю начались с коляски «Фу» — с иероглифом «福». Но на самом деле страну мне показывали люди, которые толкали, несли и поднимали меня. Сначала друзья из Пекинского союза писателей отвезли меня на север Шэньси, где я вновь увидел давно оставленную бухту Цинпин. Позже Хун Фэн пригласил меня в Чанчунь на вручение премии. В молодости отец много лет провёл в лесных районах Северо-Восточного Китая и потому узнавал почти все названия мест по дороге. Ма Юань всё собирался свозить меня в Тибет, но я спросил: «А крематорий прямо у трапа самолёта там есть?» Он так испугался, что в итоге повёз меня в Шэньян. В 1988 году Ван Аньи и Яо Юмин катали меня по улице Хуайхай. Они не знали, что просьба «выбрать сестре шерстяной свитер» была лишь предлогом: в ту пору я снова влюбился — и с тех пор с любимой не расставался. Шао Гун, Цзянгун, Хэ Ливэй и ещё целая компания даже подняли меня на борт торпедного катера Южно-Китайского флота. Мы лишь ненадолго вышли в прибрежные воды, но я уже почувствовал силу океана: волны, на вид мягкие, когда тебя швыряет из стороны в сторону, вдруг становятся твёрдыми, как камень. С братом Чжэн И я побывал и на горе Утай. У «Пещеры Матери Будды» машина потеряла управление и едва не сорвалась с обрыва — её остановил огромный валун. Все закричали: «Вот это машина…» А я подумал: «Наверное, среди нас есть счастливый полководец. Да это же я! Разве вы не видите иероглиф счастья на моей коляске?» В 1996 году Май Пин пригласила меня на конференцию в Стокгольм — это была моя первая поездка за границу. Когда самолёт пошёл на посадку, мне пришла в голову удивительно учёная мысль: «Так зарубежные страны и вправду существуют!» На следующий год Ли Чжэ провёз меня едва ли не через половину Америки. Почки уже отказывали, и увидеть всё — бескрайние пустыни, каньоны, водопады, игорные города — было нелегко. Ли Чжэ, когда-то изучавший медицину, усмехнулся, понюхал мою мочу и сказал: «Ничего страшного: запах сильный — значит, токсины выходят». На самом деле он всё понимал. Он торопился пригласить меня, потому что боялся: когда начнётся диализ, я уже не смогу поехать. Его жизненная философия всегда сводилась к вопросу: в чём смысл жизни — просто в том, чтобы оставаться живым?
О ком я вспоминаю, глядя на коляску с иероглифом «福» — «счастье», «благословение»? Все эти люди уже состарились, некоторых нет в живых. Дни, когда они возили, носили и подхватывали меня на руки по всей стране, остались в памяти. Коляска стала неизгладимым свидетельством нашей неизменной привязанности. Я уже говорил: в моей жизни, по сути, есть две главные темы — инвалидность и любовь.
Мне уже почти шестьдесят, и крутить рычаги коляски я больше не могу. После диализа трудно управляться даже с обычным креслом. Увидев мою нужду, Бог словно послал мне электрическую коляску, временно выставленную в магазине медтехники на Ванфуцзине. Жена заметила её во время покупок. Цена — 35 000 юаней. Она снова и снова торговалась с продавцом: 29 000? 27 000? 26 000? «Ни юанем меньше, госпожа». «Ладно, ладно, — усмехнулась про себя госпожа Сими, — даже если вы не уступите ни гроша, всё равно куплю!» Машина и правда забавная: собаки бегают вокруг и лают, дети спрашивают взрослых, как она может двигаться сама. Говорят, собака по развитию сравнима с ребёнком четырёх-пяти лет, но даже ей трудно признать эту коляску транспортом. А мне она действительно подарила свободу: дома я могу ездить куда захочу, на улице — мчаться во весь дух, будто танцевать или играть в мяч; дайте только пандус — и я поднимусь в гору. Впрочем, танцевать мне всё-таки не суждено. В мяч я тоже играю уже неважно, да и соперников нет: умеющие играть раздражаются из-за меня, неумеющие — раздражают меня. Зато спустя более тридцати лет я наконец поднялся на гору — на Холм Долголетия у озера Куньмин.
Кто бы мог подумать, что я ещё раз окажусь в горах!
Кто бы поверил, что я поднимусь на гору сам!
С вершины я смотрел на дорогу и огромный шумный город и вспоминал слова Ван Гога, обращённые к Тео: «Я странник на земле, и здесь на меня возложено многое». «В сущности, мы странствуем по земле и лишь учимся понимать жизнь». «Мы приходим издалека и уходим вдаль… Мы паломники и странники на земле».
Глядя, как вдали поднимаются и опускаются облака, я вспомнил строки: «Эй, Хими, Хими, / я боялся, что попал не туда, / но кто бы мог подумать, что встречу тебя!» Если добавить в конце слова Ван Гога, получится почти законченное стихотворение.
С горы я смотрел в сторону Храма Земли и думал о парке, где «повсюду, куда вели следы моих колёс, оставались и следы матери»; о «туманных рассветах и ясных солнечных днях…»; о том, как я «останавливался у старого кипариса, на траве, возле осыпавшейся стены — днём, когда всё звенело от насекомых, и вечером, когда птицы возвращались в гнёзда…». Я вспоминал и свой прежний вопрос: «Разве путь, который я прокладывал пером на газетных и журнальных страницах, не был тем путём, о котором мечтала мать?.. Но каким именно был путь, на который она надеялась?»
И вдруг мне пришли слова: «Спрашивать дорогу из инвалидного кресла». Да, чем я занимался все эти пятьдесят семь лет? Спрашивал дорогу из инвалидного кресла — только и делал, что спрашивал дорогу! Но речь не просто о человеке по имени Ши Тешэн, который ездит по этой планете в коляске и задаёт вопросы. И не только о том, как я пытался понять самого Ши Тешэна в этом незнакомом мире. Скорее, речь о бесконечном пути, на который указывает выражение «колесо Дхармы непрестанно вращается»: о бесконечной скорби и сострадании, бесконечной пустыне и пробуждении; о том, как отвечать на вечное вращение колеса бытия бесконечными вопросами и молитвой. Ницше сказал: «Люби свою судьбу». Любовь к судьбе — высшая форма любви. Любить судьбу — значит любить Бога, создавшего бесчисленное множество судеб. Но сумеете ли вы не возненавидеть Его, если вам достанется несчастная доля? Любить судьбу — значит любить все живые существа. Но разве вам стало бы легче, выпади та же беда другому? Слова Ван Гога о познании жизни ясно говорят: этот незнакомый мир — всего лишь пейзаж или встреча на пути души, а впереди нас ждут новые, бесконечные вопросы.
Моя мечта
Вероятно, человек особенно жаждет того, чего ему недостаёт. Я не могу двигать ногами, но страстно люблю спорт. Смотрю не только футбол, баскетбол и другие игры с мячом, но и лёгкую атлетику, плавание, бокс, коньки, лыжи, велогонки и автоспорт — словом, болею почти за всё. Разумеется, наблюдать приходится по телевизору: к трибунам стадионов ведут высокие ступени, которых мне не преодолеть. Если в программе намечается важное соревнование, я с самого утра живу как в праздник; одна мысль о предстоящей трансляции делает прекрасной каждую минуту дня. Иногда я даже тревожусь, когда множество крупных стартов приходится на один-два дня — как на недавно завершившейся Олимпиаде, — потому что тогда все прочие важные дела остаются без внимания.
На втором месте у меня футбол, на третьем — литература, а на первом — лёгкая атлетика. Я помню мировые рекорды, имена их обладателей и сроки, в течение которых они держались. Например, мужской рекорд в прыжках в длину принадлежит Бимону и остаётся непобитым уже двадцать лет. В этом есть доля несправедливости: Бимон прыгнул на 8,90 метра в высокогорном Мехико, а Льюис показал на равнине 8,72 метра — по реальной ценности этот результат, пожалуй, выше, хотя мировым рекордом не считается. Так уж вышло, что цифры остаются у меня в памяти. Но очарование лёгкой атлетики не в рекордах — человеку всё равно не одолеть Бога. Оно в том, как в беге и прыжке раскрываются человеческая сила, воля и грация. Для меня это прекраснее танца: рядом с естественностью движения спортсмена любой танец может показаться нарочитым, даже манерным. Возможно, я просто мало видел хороших танцев. Но когда бегут Льюис или Мозес, кажется, будто они несутся от самых истоков человечества навстречу его бесконечному будущему; их тела, стремительные, как ветер и вода, — самый естественный танец и самая свободная песня.
Больше всех я люблю и почитаю Льюиса. Рост 1,88 метра, широкие плечи, длинные ноги — чёрный гепард. Он легко выбегает из десяти секунд и одним прыжком преодолевает восемь метров. Даже на важнейших соревнованиях его движения остаются плавными, ловкими и ритмичными; тут не приходится, как после выступления иной эстрадной звезды, гадать, хорошо ли она спела. К чему я веду? Пусть читатель смеётся, но я нередко тайно молюсь Небу: если загробная жизнь существует, мне ничего не нужно — только тело, как у Льюиса. Правда, я представляю, что в следующем мире люди в среднем станут выше, поэтому мой рост должен быть не меньше 1,9 метра; и стометровку там будут бегать быстрее, так что 9,9 секунды окажется недостаточно. Писатели часто мечтают. К счастью, мои мечты не обескураживают меня. Я придумал этот способ, чтобы утешать и подбадривать себя: реальный Ши Тешэн выглядит слишком уныло. Моё восхищение Льюисом росло с каждым днём. Я считал его самым счастливым человеком на свете и думал: будь хоть какая-то возможность стать им, я заплатил бы любую цену. Если в следующей жизни мне достанется такое здоровое тело, нынешние мучения от инвалидности окажутся вполне достойной платой.