Илья Костыгов – Температура твоего присутствия (страница 4)
«Итак?» – голос Вики прозвучал, как удар кнута в морозном воздухе.
«Все плохо», – просто ответил Леонид, делая глоток. Он сказал это не с паникой и даже не с сожалением. Он констатировал факт, как врач, сообщающий о неизлечимой болезни, которую он, впрочем, видел уже сотню раз.
««Плохо» – это не та метрика, которую я могу внести в отчет, Леонид, – отчеканила она. – Мне нужны конкретные данные. Уязвимости. Процент неработоспособного кода. Оценка времени на исправление. Я жду ваш аудит».
Он кивнул, медленно встал и подошел к белоснежной маркерной доске. Взял черный маркер. Виктория напряглась. Она ненавидела маркерные доски. Это был инструмент для хаотичного «мозгового штурма», для туманных идей и рисунков, не имеющих ничего общего с реальностью. Инструмент анархии.
«Представьте, что наш сайт – это старый ламповый усилитель, – начал он, и Вика поняла, что следующие полчаса будут пыткой. – Вот тут, – он нарисовал кривой прямоугольник, – блок питания. Это наша база данных. Она гудит, дает помехи, и напряжение постоянно скачет. Любая нагрузка – и она может спалить всю систему к чертям».
Он нарисовал еще несколько каракулей.
«Вот это – фонокорректор, – он ткнул в один из них. – Модуль обработки пользовательских данных. Он написан так, будто его паяли пьяные ПТУшники в темноте. Каждый второй запрос теряется или искажается до неузнаваемости. Поэтому у нас вместо «платье от Dior» на главной странице может внезапно вылезти «оплата во двор»«.
Вика сжала пальцами планшет так, что побелели костяшки. Что он несет? Какие ПТУшники? Какие лампы? Ее внутренний ««Солдат Джейн»« уже целился ему в голову из снайперской винтовки.
«А вот это, – он с энтузиазмом обвел самый большой кривой овал, – это наш выходной каскад. То, что видит пользователь. Выглядит красиво. Блестит. Куча лампочек-анимаций. Только на вход ему подается треск и хрип из остальных модулей. И он этот хрип просто… делает громче. Очень красиво делает громче. С блестками».
Он закончил свою лекцию и повернулся к ней. На доске красовалась схема, напоминающая рисунок сумасшедшего радиолюбителя.
«Леонид, – в голосе Виктории зазвенел металл. Она заставила себя говорить медленно, разделяя слова. – Я ценю ваш творческий подход. Но у меня простой вопрос. Сколько времени в человеко-часах займет починка вашего «фонокорректора»?»
Он нахмурился, поскреб подбородок.
«Тут нельзя починить. Тут надо выбрасывать и собирать новый, на нормальных деталях. Это как… пытаться приладить карбюратор от «Запорожца» к двигателю Tesla. Можно, но зачем? Дня три-четыре, если не вылезут новые призраки из блока питания».
Призраки. Карбюраторы. Боже, за что все это.
«Три или четыре? – уточнила она. – Это разница в тридцать три процента. Мне нужен точный прогноз».
Он посмотрел на нее с каким-то странным, почти сочувственным выражением.
«Виктория Андреевна, – сказал он тихо. – Код – это не кирпичи класть. Иногда решение приходит за пять минут в душе. А иногда ты три дня ищешь одну пропавшую точку с запятой. Я могу написать вам любую цифру, если вам от этого станет легче. Но это будет ложь».
Внутри нее что-то щелкнуло. Предохранитель. Она встала.
«Мне не нужно, чтобы мне было легче, Леонид. Мне нужно, чтобы к 9:00 завтрашнего дня на моем столе лежала декомпозиция задач. Полная. С разбивкой на спринты. С предполагаемыми сроками по каждой задаче. Без усилителей, карбюраторов и прочих ваших метафор. Только цифры. В часах. Вам понятно?»
Он молча смотрел на нее секунду. Потом кивнул. Подошел к доске и стер свои каракули. Пространство снова стало чистым, белым, стерильным. Как и требовалось.
«Понятно», – сказал он и вышел.
Виктория осталась одна в ледяном «Цюрихе». Она подошла к окну. Внизу суетились люди-машины, спеша по своим делам. Упорядоченный хаос. А к ней в отдел занесло абсолютно неуправляемый, нелогичный, чужеродный элемент.
Она сделала глоток остывшего горького кофе.
Это была ошибка. Огромная, катастрофическая ошибка. И расхлебывать ее придется ей одной.
Глава 6
Эпиграф: «Она казалась сильной, как сталь. Но по ночам плавилась от воспоминаний.»
Когда курьер внес в ее кабинет корзину с розами, Анжела даже бровью не повела. Ее ассистентка Анечка, девочка-одуванчик с вечно испуганными глазами, благоговейно прошептала: «Анжела Игоревна, тут… вау…»
«На стол поставь, Анечка, и можешь идти обедать», – ледяным тоном ответила Анжела, не отрываясь от монитора. Она редактировала пресс-релиз, вымарывая из него слащавые эпитеты, оставленные каким-то бездарем-копирайтером, с жестокостью серийного убийцы. Каждое слово вроде «фееричный», «незабываемый» или «иконический» вызывало у нее физическое отторжение.
Только когда дверь за Анечкой закрылась, Анжела позволила себе повернуться к этому цветочному безумию. Пятьдесят, если не больше, кроваво-красных роз на длинных стеблях. Наглые, хищные, кричащие цветы. Цвет помады и цвет крови. Банально до скрежета зубов. Но эффективно. Этот цветочный залп был прямым попаданием в ее самолюбие.
Она нашла в бутонах маленькую карточку. Каллиграфический, нарочито старомодный почерк. «Даже у шипов есть право на красоту. Но будь осторожна, Ангел. Срезать можно и тебя». Без подписи. Ну конечно. Смелость волка, повадки шакала.
Анжела усмехнулась. Так примитивно. Так предсказуемо. И так в его стиле. Воронцов. Кто же еще? Этот пещерный мачизм, эта смесь угрозы и комплимента, это театральное позерство. Он не дарил цветы – он метил территорию. Он бросал вызов.
Что ж, вызов принят.
Она достала из ящика стола острые канцелярские ножницы. И методично, с холодным наслаждением, начала отрезать у каждой розы бутон. Один за другим алые бархатные головы падали на полированную поверхность ее стола. Это было похоже на казнь. Когда с последней розой было покончено, она собрала обезглавленные стебли, похожие теперь на маленькие зеленые копья, перевязала их лентой от того же букета и прикрепила к ним записку. Свою.
Она взяла лист дорогой плотной бумаги и своей любимой чернильной ручкой Montblanc вывела всего одну фразу: »Воронцов, обожаю, когда мужчина дарит мне то, чем я могу его выпороть. Заходи вечером, покажу как».
Она вызвала Анечку.
«Зайди в коммерческий отдел. Отдай это лично Илье Владимировичу. В руки».
Анечка посмотрела на странный букет из голых стеблей и сглотнула, но спорить не посмела. Она порхнула за дверь, унося с собой объявление войны.
Анжела осталась в кабинете. Она собрала прекрасные, но теперь мертвые, обезглавленные бутоны и выбросила их в мусорную корзину. Аромат в кабинете стоял густой, почти удушающий. Запах роскоши и смерти.
Она подошла к окну, облокотившись на холодное стекло. Шум города едва доносился сюда. Там, внизу, шла обычная жизнь. А здесь, в ее стеклянной башне, шла ее игра. И она любила ее. Любила азарт, любила просчитывать ходы, любила наносить точные, выверенные удары. Это давало ей чувство контроля. Единственное, что спасало от хаоса, который творился внутри.
Но иногда… очень редко… по ночам… когда она оставалась одна в своей огромной пустой квартире, этот стальной каркас давал трещину. Она смывала свой боевой макияж, надевала старую футболку, которую украла когда-то у человека из прошлой жизни, и заваривала ромашковый чай. И тогда, в тишине, на нее накатывали воспоминания. О времени, когда она не была Анжелой-Коброй. Когда она была просто Анжелой. Наивной, смешной, верящей в любовь девочкой, которую так жестоко и буднично предали.
Тогда, много лет назад, она дала себе слово, что больше никто и никогда не увидит ее слез. Она построила эту крепость вокруг себя. Высокую, холодную, неприступную. И Илья Воронцов сейчас был тем варваром, который осмелился осаждать ее стены.
Она усмехнулась своим мыслям. Сентиментальность – непозволительная роскошь. Она выпрямилась. Маска снова была на месте. Крепость готова к обороне. Пусть попробует ее взять. Ей даже было интересно посмотреть, как он сломает себе когти о ее стены.
Глава 7
Эпиграф: «Я написал твое имя на сигарете, чтобы выкурить и забыть… но понял, что дышу тобой…»
Код был кладбищем. Огромным, запущенным погостом, где вповалку лежали мертвые функции, гнили неправильные запросы к базам данных и бродили неупокоенные призраки переменных без имен. Леонид бродил по этим цифровым трущобам, как Сталкер по Зоне. Он не испытывал отвращения. Скорее, меланхоличное любопытство патологоанатома. Каждый кривой кусок кода был памятником человеческой спешке, глупости или отчаянию. Вот здесь, очевидно, был аврал – костыли подпирали другие костыли. А вот тут – след «креативного гения», который решил, что его собственный велосипед поедет быстрее стандартной библиотеки. Не поехал. Упал и сгнил.
Для Лени это была не работа. Это была археология. Он погружался в чужие ошибки, как в слои древнего города, и по ним восстанавливал историю катастрофы. И в этом хаосе, в этом архитектурном Франкенштейне, была своя извращенная поэзия. Поэзия энтропии.
Он сидел за своим столом, и его механическая клавиатура отбивала сухой, четкий ритм. Щелк-щелк-щелк. Как метроном, отмеряющий последние часы жизни проекта. Или первые часы его воскрешения. Пальцы, казалось, жили своей жизнью. Они порхали над клавишами, вырезая раковые опухоли старого кода, вшивая аккуратные заплатки нового, распутывая узлы, завязанные чьими-то неумелыми или уставшими руками. Для окружающих это был просто человек, пялящийся в экран. Для Лени – это был транс, состояние потока, где исчезали шумный опенспейс, душный воздух и даже собственное тело. Оставались только он и логика. Чистая, холодная, безупречная логика. Единственное, чему в этом мире еще можно было верить.