Илья Костыгов – Истоки времени: Хронометр Под Грифом (страница 3)
– У вас тут… творческий беспорядок, Эдуард Аркадьевич, – сказал майор, и в его голосе не было ни осуждения, ни иронии. Просто констатация факта. – Не помешаю?
Он, не дожидаясь ответа, прошел в комнату и сел на единственный стул, который не был завален чертежами. Эдуард остался стоять, как нашкодивший школьник.
– К нам поступил сигнал, – начал Сидоров, сложив руки на коленях. – От бдительных граждан. Сообщают о странной электромагнитной активности из вашей квартиры. Скачки напряжения, необычное свечение. Говорят, помехи на телевизоре у соседей вчера были, программа "Время" рябью пошла. Вы не занимаетесь здесь… нелицензированной радиоэлектроникой? Может, усилитель какой паяете для заграничных радиостанций?
Ложь. Гладкая, обтекаемая ложь, дающая ему пространство для манёвра. Эдуард вцепился в неё как утопающий за соломинку.
– Да что вы, товарищ майор! Проводка старая, вот и коротит иногда. Телевизор "Рекорд" чинил, там трансформатор барахлит… Искра, может, проскочила.
Майор Сидоров медленно кивнул, его бесцветные глаза не отрывались от лица Стрелкова. Он будто видел не слова, а химические реакции, происходящие в мозгу инженера.
– Телевизор, значит… – он сделал паузу. Его взгляд переместился на стол, где тихо и безупречно тикал "Полёт". – Часы починили? Хорошие часы. Точные. Время – ценный ресурс, его нужно беречь.
Эдуард похолодел. Как он узнал, что они были сломаны? Или это просто случайная фраза?
Сидоров перевел взгляд на окаменевший бутерброд, забытый на краю стола.
– Вот вы, Эдуард Аркадьевич, учёный. Скажите мне, что есть реальность? – неожиданно спросил майор, понизив голос до философского шёпота. – Вот лежит бутерброд. Вчера он был проектом ужина. Сегодня он – улика небрежности. Завтра станет объектом для изучения плесени. Он меняется, а мы лишь фиксируем эти изменения. Так ведь? А что если кто-то захочет вернуть его в состояние "проект ужина"? Это будет по-научному? Или по-антисоветски?
Голова у Эдуарда пошла кругом. Этот человек не просто допрашивал. Он играл. Он показывал, что знает, или догадывается, о чём-то большем, чем неисправный телевизор. Это был чистый, незамутнённый Хармс, вторгшийся в его булгаковскую квартиру.
– Я… я не понимаю, о чём вы, товарищ майор, – пролепетал Стрелков.
– Всё вы понимаете, – мягко ответил Сидоров, поднимаясь. Он подошёл к "самовару" и провёл пальцем по его пыльному боку, не прикоснувшись. – Интересный агрегат. Самодельный. Люблю самоделкиных. Наш советский гений способен на многое. Порой даже на то, на что ему не давали разрешения.
Он повернулся к Эдуарду.
– Будьте аккуратнее с вашей проводкой, Эдуард Аркадьевич. Государство очень не любит, когда происходят незапланированные короткие замыкания. Особенно в такой чувствительной материи, как… история. Всего доброго.
Он надел шляпу и так же тихо и без суеты вышел, прикрыв за собой дверь.
Эдуард несколько минут стоял неподвижно, прислушиваясь к удаляющимся шагам на лестнице. Потом он подошёл к столу.
Тик-так. Тик-так.
Звук, который ещё утром был музыкой триумфа, теперь звучал как бомба с часовым механизмом, оставленная на его столе человеком с бесцветными глазами. Игра началась.
Глава 5. Орёл в Буэнос-Айресе
Воздух Буэнос-Айреса плавился. Он был густым и влажным, пахнущим жареным мясом, выхлопными газами и сладковатым тлением перезрелых фруктов. Но за стенами старой виллы в пригороде Висенте-Лопес царила зима. Не календарная, а рукотворная, выверенная по Цельсию и поддерживаемая неумолчным гудением промышленных кондиционеров.
В подвале, переоборудованном в лабораторию, было стерильно, как в операционной. Ни пылинки. Полированный бетонный пол, стены, обшитые листами нержавеющей стали. Под потолком – ряды холодных люминесцентных ламп. Здесь не было места творческому хаосу. Каждый инструмент лежал на своём месте в педантичном, почти маниакальном порядке. Это был храм не вдохновения, а дисциплины.
В центре этого храма, склонившись над осциллографом "Telefunken", стоял доктор Вольфганг Шлангэ. Он был высок, костляв и прям, как армейская линейка. Его седые, почти белые волосы были аккуратно зачесаны назад, открывая высокий, изрезанный морщинами лоб. На нём был безупречно белый лабораторный халат, надетый поверх строгого костюма-тройки. Казалось, он и спит в этом халате, не позволяя себе ни малейшей небрежности.
Двадцать пять лет назад он был восходящей звездой "Ahnenerbe", светилом немецкой теоретической физики, работавшим под патронажем самого Гейзенберга. Он был убеждён, что арийский гений вот-вот вручит фюреру власть над атомом, а затем и над самим временем. Но история распорядилась иначе. Теперь, вместо Берлина, – Буэнос-Айрес. Вместо респектабельного института – подпольная лаборатория, финансируемая старыми "товарищами" из ODESSA, разбогатевшими на экспроприированных ценностях.
Его одержимостью было не просто поражение Рейха. Это была личная, интеллектуальная обида. Вселенная оказалась неправильной, нелогичной. Как могла грубая сила славянских орд и торгашеский дух американцев одолеть высшую расу? Это была ошибка в расчётах. Космологическая аномалия, которую он, Вольфганг Шлангэ, был обязан исправить. Нужно было просто вернуться назад и подправить уравнение в ключевой точке.
Все эти годы он бился над теорией. Уравнения складывались в стройные, изящные формулы, доказывающие возможность локального искривления хроно-континуума. Но для практической реализации не хватало малости – энергии. Его расчёты требовали мощности небольшого ядерного реактора, который невозможно было спрятать на заднем дворе аргентинской виллы. Тупик. Теоретический триумф и практическое бессилие – это бесило его больше всего.
Дверь лаборатории бесшумно открылась, и вошел его ассистент Клаус, низкорослый мужчина с заискивающей улыбкой. В руках он держал лист бумаги, только что выползший из чрева телетайпа, стоявшего в соседней комнате.
– Герр доктор, – почтительно произнес Клаус. – Срочное сообщение из нашей московской "сети". Касательно объекта "Прометей".
Шлангэ медленно обернулся. Его глаза, бледные, как разбавленные чернила, впились в ассистента. "Прометеем" они называли любой потенциальный прорыв Советов в области пограничных наук.
– Читай.
– "Зафиксирован аномальный энергетический всплеск… – начал Клаус, щурясь на текст. – Координаты соответствуют жилому сектору… Источник маломощный, предположительно бытовой… Характеристики: нестабильное тахионное поле, затухающие хроно-флуктуации…". Дальше технические данные, герр доктор. Спектральный анализ показывает… искажение метрики пространства-времени на… семнадцать целых три десятых стандартных единицы по шкале Циммермана.
Вольфганг замер. Его рука, державшая щуп осциллографа, застыла в воздухе. Он медленно подошёл и взял лист у Клауса. Его пальцы дрогнули. Шкала Циммермана была его собственной теоретической разработкой, о которой знали лишь несколько человек в мире. И эти цифры… они до боли точно совпадали с результатами его симуляций.
– Источник? – его голос стал хриплым, как скрежет металла.
– Информация получена по линии гражданского осведомителя. Сигнал в КГБ от… какой-то пенсионерки. Жаловалась на "антисоветское излучение", – Клаус виновато развёл руками.
Пенсионерка. Простой советский инженер. В обычной квартире. На бытовой мощности.
Всё его существо, вся его вера в превосходство арийского разума, вся горечь поражения сконцентрировались в один момент слепящей, всепоглощающей ярости. Простой
Это было хуже, чем Сталинград. Хуже, чем падение Берлина. Это было окончательное, персональное унижение.
С тихим, почти нечеловеческим звуком, вырвавшимся из его горла, он сжал кулак. Лист телетайпа превратился в скомканный шар. Другой рукой он смахнул со стола колбу с реактивом. Стекло разлетелось на тысячи осколков с мелодичным звоном.
Клаус отступил на шаг. Он видел герра доктора в гневе, но такого ещё не было.
Шлангэ стоял посреди лаборатории, тяжело дыша. Его бледное лицо покрылось красными пятнами. Потом он медленно, очень медленно, поднял голову. Ярость в его глазах уступила место холодному, хищному расчёту.
– Они не знают, что у них в руках, Клаус, – прошипел он. – Они, как обезьяны, нашли гранату и дёргают за чеку, чтобы посмотреть, что будет. Они не заслуживают этой власти.
Он подошел к большой карте Советского Союза, висевшей на стене.
– Найди мне всё об этом адресе. Кто там живёт. Где работает. Какие у него привычки. Подними всех наших агентов в Москве.
Он ткнул пальцем в точку на карте.
– То, что создал этот славянский недоумок, принадлежит по праву нам. Мы не будем это строить. Мы это просто заберём.
Глава 6. "Жучки" в розетках
После ухода майора Сидорова квартира перестала быть крепостью. Она превратилась в террариум, а Эдуард – в жука под увеличительным стеклом. Каждое привычное действие теперь требовало внутреннего согласования. Взять книгу с полки? А не фиксирует ли кто-то его литературные предпочтения? Почесать за ухом? Не сочтут ли это условным знаком? Он чувствовал себя голым на Красной площади, только вместо брусчатки под ногами был липкий, поскрипывающий паркет, а вместо мавзолея – зловеще молчащий телефонный аппарат.