Илья Костыгов – Истоки времени: Хронометр Под Грифом (страница 2)
– Ага, – отметил про себя Стрелков, поправляя очки. – Траектория движения инвертирована. Логично.
Воздух в комнате загустел ещё сильнее. К запаху озона и пыли добавились новые, призрачные ароматы: запах вчерашнего борща, который он разогревал на ужин. Затем – тонкий, почти забытый аромат отцовского трубочного табака "Золотое Руно". Из ниоткуда послышались обрывки звуков, наслоившиеся друг на друга: фразы из радиоспектакля, который он слушал на прошлой неделе, голос Брежнева, читающий доклад с трибуны съезда, скрип отцовского кресла… Реальность расползалась по швам, и сквозь прорехи сочилось прошлое.
По корпусу "самовара" пробежала синеватая искра. Запахло жжёным бакелитом.
– Так, хватит фокусов, – пробормотал Эдуард, понимая, что эксперимент грозит спалить не только пробки, но и саму ткань бытия в отдельно взятой московской квартире.
Он протянул руку и с таким же отчётливым щелчком выключил тумблер.
Мир хлынул обратно. Воздух снова обрёл плотность. Пылинки, освобождённые из янтарного плена, лениво осыпались вниз. Призрачные запахи и звуки исчезли. Кофейная гуща на дне чашки снова стала просто бурой грязью.
Всё было как прежде.
Кроме одного.
На столе лежал "Полёт". И его секундная стрелка, дойдя до двенадцати в обратном направлении, замерла на миг, а потом… уверенно шагнула вперёд.
Тик-так. Тик-так. Тик-так.
Звук был ровный, чистый, механически безупречный. Эдуард поднёс часы к уху, слушая это крошечное, живое сердцебиение. Он сделал это. Он не починил их. Он дал им новую жизнь, выкупав в истоках их собственного времени.
Он улыбнулся, не заметив, как за окном напротив, в квартире гражданки Клюквиной, на секунду погас, а потом с удвоенной силой загорелся свет.
Тишина в его квартире перестала быть оглушающей. Теперь в ней звучало время.
Глава 3. Бдительная гражданка Клюквина
В квартире по диагонали от инженерного хаоса Стрелкова царил порядок почти хирургический. Антонина Павловна Клюквина, вдова полковника Ракетных Войск и общественница на пенсии, как раз поливала свой фикус по имени Афанасий из маленькой медной леечки. В её мире не было места пылинкам в воздухе и кофейной гуще на дне чашки. Пыль уничтожалась ежедневно, а кофе она пила растворимый, индийский, строго до последней капли.
Её верный кот Маркиз, серый и упитанный до состояния шара, внезапно прервал свою дремоту на вязаной салфеточке. Он вскинул голову, его уши прижались к черепу, а из горла вырвался звук, похожий на скрежет ржавой пилы. Шерсть на его загривке встала дыбом, превратив кота в испуганный кактус.
– Маркиз, ты чего? Мышь, что ли, учуял? – проворковала Антонина Павловна. Но кот не смотрел на плинтус. Он, выгнув спину, смотрел на окно, за которым виднелся балкон непутевого инженера Стрелкова.
Именно в этот момент реальность за окном моргнула. Свет в квартире Стрелкова, до этого бывший обычным жёлтым пятном, вдруг стал вязким. Он не просто погас, а словно
Бледно-зелёное. Болотное. Такого цвета бывают гнилушки в ночном лесу или глаза утопленника в страшных сказках.
Антонина Павловна замерла с леечкой в руке. Афанасий остался недополитым. Свет запульсировал раз, другой, и кирпичная кладка дома, видимая сквозь это марево, пошла волнами, будто отражение в потревоженной воде. Старый тополь во дворе на мгновение обрёл все свои осенние листья, чтобы тут же их сбросить и снова покрыться голыми, осенними ветвями. В воздухе, даже сквозь закрытую форточку, пахнуло грозой без грозы – острый, металлический запах озона.
– Спички – детям не игрушка… – пробормотала она, первая, самая логичная мысль. – Опять, небось, свой паяльник оставил, непутёвый.
Но это не было похоже на пожар. Это было похоже на… на что-то другое. Что-то, о чём писали в журнале "Наука и жизнь" в рубрике "Гипотезы и предположения", которую она всегда пропускала, считая антисоветским вольнодумством.
Кот Маркиз, издав последний возмущённый вопль, нырнул под диван, откуда больше не показывался. Антонина Павловна подошла к окну, вооружившись театральным биноклем, оставшимся от покойного мужа.
Стрелков был виден в окне – нечёткий силуэт, склонившийся над столом. Зеленое свечение исходило откуда-то из центра его комнаты. Она принюхалась. Запах озона смешался с едва уловимым ароматом жжёной проводки.
В её голове, привыкшей к систематизации и поиску врага, завертелись версии, одна другой тревожнее.
Версия первая: самогоноварение. Отметается. Запах не тот, да и аппарат у него какой-то, по слухам, конфисковали ещё в прошлом году.
Версия вторая: подпольная фотолаборатория. Печатает антисоветские листовки. Возможно, но свечение слишком странное для фотоувеличителя.
Версия третья, самая страшная и единственно верная в своей безумности: шпионаж.
– Конечно! – мысль оформилась с ясностью удара молнии. – Радиопередатчик! Мощный, самодельный! Связывается с заграницей! А это зелёное – это излучение! Вражеское, тлетворное! Облучает советских граждан!
Картина сложилась. Этот тихий, вечно витающий в облаках инженер – резидент иностранной разведки. Его захламленная квартира – явочная. Его паяльник – орудие идеологической диверсии.
Антонина Павловна отложила бинокль. Её лицо приняло то самое выражение, с которым её покойный муж отдавал команду "Ключ на старт!". Рука сама потянулась к телефону. Палец, не дрогнув, набрал заветный номер – не 02, это для бытового хулиганства. Она набрала номер, который ей когда-то давно, шёпотом, сообщил один знакомый из домоуправления, "на всякий пожарный случай".
На том конце ответили мгновенно. Без "алло", просто глухим, безжизненным голосом:
– Дежурный слушает.
Антонина Павловна выпрямилась, откашлялась и заговорила чеканным, почти официальным тоном:
– Говорит гражданка Клюквина, Антонина Павловна. Проживаю по адресу… Хочу сигнализировать о подозрительной активности в квартире номер сорок два, гражданина Стрелкова Эдуарда.
– Суть сигнала? – голос не выражал ни интереса, ни скуки. Он был голосом функции.
– Наблюдаю нехарактерное свечение зеленоватого оттенка, предположительно от мощного радиоэлектронного устройства. Запах озона. Полагаю, имеет место несанкционированный выход в эфир с передачей данных вражеским агентам. Идёт антисоветское излучение!
Наступила короткая пауза. В трубке что-то щёлкнуло.
– Адрес зафиксирован, гражданка Клюквина. Спасибо за проявленную бдительность. Оставайтесь на связи.
Короткие гудки.
Антонина Павловна положила трубку. Чувство исполненного гражданского долга наполнило её до краёв. Она подошла к фикусу Афанасию и полила его остатками воды из леечки.
Теперь всё будет в порядке. Теперь этим займутся те, кому следует. Колёса большой государственной машины, смазанные её звонком, медленно и неотвратимо пришли в движение.
Глава 4. Человек с бесцветными глазами
Утром Эдуард проснулся с ощущением, будто всю ночь решал в уме интегральные уравнения, а не спал. Голова гудела, но на душе было светло. Он бросил взгляд на стол. "Полёт" шёл. Уверенно отмерял секунды новой, подаренной ему жизни. Это был не сон. Это был триумф.
Он как раз пытался сварить в турке кофе из остатков молотых зерен, когда в дверь постучали.
Стук был не соседский – неторопливый и требовательный. И не пьяный – беспорядочный и злой. Стук был казённый. Три отчётливых, выверенных по секундомеру удара костяшкой пальца. Пауза. И снова три. Так стучат в двери, за которыми, как они уже знают, кто-то есть.
Сердце Эдуарда, до этого бившееся в ритме научного восторга, сделало кульбит и провалилось куда-то в район желудка. Первой мыслью был управдом – жаловаться на шум от "самовара".
Второй, более тревожной, – участковый. Он подошёл к двери и, затаив дыхание, прильнул к глазку.
Искажённая линзой фигура на лестничной клетке была воплощением серости. Серое, безликое пальто. Серая фетровая шляпа. Ничего примечательного. Кроме лица. Даже через мутное стекло глазка было видно, что лицо это – маска вежливого безразличия.
Эдуард открыл. Не потому, что хотел, а потому, что чувствовал – эта дверь не из тех, что могут остаться закрытыми.
– Стрелков Эдуард Аркадьевич? – спросил человек. Голос у него был под стать одежде – ровный, без интонаций.
– Д-да, – выдавил Эдуард.
Человек плавно, без суеты, вынул из кармана красную книжечку, раскрыл её на уровне глаз Эдуарда и так же плавно убрал. Промелькнули орёл, серп и молот, и три буквы, от которых у любого советского человека инстинктивно сжималось всё внутри.
– Майор Сидоров. Государственная безопасность. Позволите войти? У нас к вам пара вопросов.
Это был не вопрос, а уведомление. Сидоров вошёл в квартиру, и Эдуарду показалось, что вместе с ним вполз холодный сквозняк с лестничной клетки, который уже не выветрится. Майор снял шляпу, обнажив ничем не примечательную прическу, и оглядел квартиру.
Вот теперь Эдуард увидел его глаза.
Они были бесцветными. Не голубыми, не серыми, а именно лишёнными цвета, как выцветшее на солнце стекло. Они не смотрели, а сканировали. Не отражали свет, а впитывали его. Эти глаза скользнули по шатким башням из книг, задержались на уродливом "самоваре" в углу, отметили провода на полу и, наконец, сфокусировались на лице Эдуарда.