Илья Костыгов – Истоки времени: Хронометр Под Грифом (страница 1)

Илья Костыгов

Истоки времени: Хронометр Под Грифом

Предисловие

Формально перед вами история о путешествии во времени. Но, как говаривал один классик из тех мест, где понедельник действительно начинается в субботу: «Счастье – это не отсутствие проблем, а возможность заниматься тем, что тебе интересно, не оглядываясь на приказы и физические константы».

Эта книга – прежде всего попытка признаться в любви и, в некотором роде, тонкое и ироничное подражание творчеству братьев Стругацких. Мы возвращаемся в мир, где инженер – это не просто должность в штатном расписании, а рыцарь со штангелем вместо меча. Автор приглашает вас в атмосферу советского гуманизма, щедро приправленную мистикой Булгакова, абсурдом Хармса и техницизмом Филипа К. Дика.

Здесь советская действительность 70-ых встречается с грязным неоном корпоративного будущего и безумным пафосом недобитого Рейха. В центре всего – не типичный супергерой, а Эдуард Стрелков. Гениальный, рассеянный, своенравный – типичный герой Стругацких. Человек, который всего лишь хотел починить старые отцовские часы, но в процессе обнаружил, что сама реальность сшита гнилыми нитками, и через эти прорехи в уютный застой вот-вот хлынет временной сквозняк.

Вас ждет прогулка по «закрытому институту», чье название мы не будем произносить вслух (дабы не вызвать демонов бюрократии), встреча с парнем Сашей, чей оптимизм способен питать атомную станцию, и противостояние с доктором Шлангэ, чья обида на мироздание так велика, что он готов взорвать само Время.

Пусть вас не обманывает антураж – агенты КГБ и немецкие физики лишь декорации. Настоящая драма разыгрывается в душе инженера Стрелкова. Ведь если Время сломано – его обязательно нужно починить.

Добро пожаловать в «Истоки времени». Наденьте плащ-невидимку, проверьте контакты и, пожалуйста, соблюдайте чистоту причинно-следственных связей.

Время пошло. Слышите?

Глава 1. Сломанный "Полёт"

Тишина в квартире инженера Стрелкова была вещью относительной и, по своей природе, многослойной. Слой первый, внешний – приглушённый гул вечерней Москвы за двойными рамами окна, вечное бормотание столицы. Слой второй, внутренний – тихое гудение трансформатора, спрятанного в недрах уродливого гибрида самовара и осциллографа. Слой третий, самый главный и невыносимый – тишина внутри маленьких, мертвых часов "Полёт", лежащих в самом центре стола, под ярким светом настольной лампы.

И эта тишина оглушала.

Эдуард Стрелков, 37 лет от роду, сотрудник НИИ "ПромСинтез" и обладатель разума, похожего на плохо каталогизированную библиотеку Александрии, склонился над часами с сосредоточенностью лунатика, идущего по карнизу. Совиное гнездо черных волос, не знавших расчески со времен вчерашнего обеда, торчало во все стороны. На носу, как приклеенные, сидели очки с одним треснувшим стеклом, и мир для Эдуарда делился на две половины: ясную и слегка паутинчатую.

Его квартира была не просто жилищем, а трехмерным дневником его мыслей. Стопки книг подпирали потолок, образуя шаткие колонны, отсортированные не по авторам, а по цвету обложек и плотности бумаги. Провода, словно лианы, оплетали ножки мебели. В углу пыхтел тот самый "самовар" – его детище, собранное из деталей списанного телевизора "Темп", старого радиоприёмника "Спидола" и чего-то, что он выменял у соседа-алкоголика на бутылку "Столичной". Эдуард называл его про себя "Резонансный Квантовый Стабилизатор 'Время-1'", хотя выглядел он как жертва неудачного эксперимента по скрещиванию бульдога с носорогом.

Днем, в стенах "ПромСинтеза", Эдуард рассчитывал прочность несущих конструкций для типовых панельных домов. Он чертил, вычислял, сверялся с ГОСТами. Его начальник, товарищ Фрунзев, лысый и похожий на вареную свеклу, любил говорить: "Стрелков, ваша голова – дом Советов, но живёт в ней анархист". Вчера Фрунзев застал его рисующим на обратной стороне отчёта по усталости бетона сложную спираль, напоминающую одновременно галактику и строение ушной раковины. "Это что ещё за фрактальное хулиганство?" – просипел Фрунзев. А Эдуард просто пытался визуализировать темпоральную обратную связь в замкнутом контуре. Бесполезно было что-либо объяснять.

Но здесь, ночью, в своей берлоге, он был свободен. Его не интересовали дома. Его интересовал Космос. Космос, заключённый в латунном корпусе старых отцовских часов.

"Полёт". Ироничное название для механизма, замершего навечно. Отец, тоже инженер, только от Бога, а не от чертежей, носил их всю жизнь. Он мог починить что угодно: патефон, трофейный "Опель". Но однажды часы встали. Для Эдуарда эти часы были последним нерешенным уравнением, последней связью. Он перебрал их механизм сотню раз. Каждая шестерёнка, каждый винтик были ему знакомы, как собственная ладонь. Всё было на месте. Но они не шли. Их внутренняя, метафизическая пружина иссякла.

И тогда его осенило. Мысль была настолько дикой и антинаучной, что он поначалу от неё отмахнулся. А что, если не чинить? Что, если не заставлять настоящее работать, а просто… вернуть прошлое? Вернуть часам тот момент, ту секунду до того, как они сломались. Откатить их персональное время вспять.

Вот для чего был нужен "самовар".

– Ну что, Икарушка, полетим? – пробормотал он, обращаясь к одинокой мухе, методично бившейся о стекло лампы. Муха была его единственным молчаливым компаньоном и слушателем.

Он проигнорировал стопку немытой посуды в раковине и единственный, окаменевший бутерброд на краю стола. Взяв в руки тончайший пинцет, он подцепил крошечный медный провод, конец которого был припаян к самодельной катушке индуктивности. Воздух в комнате сгустился, наэлектризовался, запахло озоном и чем-то еще – пылью веков, как показалось Эдуарду.

Его пальцы не дрожали. Разум был кристально чист. Он не думал о ГОСТах и не видел перед собой треснувшую линзу. Он видел ткань времени, серый, скучный ситец советской действительности, и сейчас он собирался сделать на нём крошечную, незаметную затяжку.

Прикрепив провод к клемме на корпусе часов, он отодвинулся от стола. Взял в руки пульт управления – чёрную бакелитовую коробку с единственным тумблером, снятым со старого бомбового прицела, который он нашёл на свалке.

Сердце колотилось уже где-то в горле. В голове на секунду пронеслась мысль о товарище Фрунзеве. Что бы он сказал, увидев это? "Стрелков, антисоветской физикой занимаетесь!"

Эдуард усмехнулся. Он посмотрел на часы. На их мертвый, неподвижный циферблат. Затем на гудящий "самовар". На муху, замершую на абажуре. На свою руку, держащую тумблер.

И щелкнул.

Глава 2. Эффект кофейной гущи

Щелчок тумблера не породил ни вспышки, ни грохота. Вместо этого в комнате воцарился звук вычитания. Словно кто-то невидимый и педантичный начал вычеркивать из воздуха привычные шумы один за другим: сначала уличный гул за окном, потом потрескивание старого паркета, и, наконец, даже гудение самого "самовара". Эдуарда накрыло странное, тошнотворное ощущение, будто его самого кто-то начал пережевывать в обратную сторону.

Первым сдалось зрение. Свет от лампы не погас, но стал каким-то внутренним, будто лампочка не излучала, а, наоборот, втягивала свет из окружающих предметов. Тени на стенах потекли, меняя форму, словно чернила, пущенные в воду. И тогда он увидел.

Пылинки. Тысячи микроскопических частиц, до этого лениво танцевавших в луче света, застыли. Замерли на полпути, образовав в воздухе призрачный, трёхмерный снимок хаоса. Каждая пылинка висела в своей точке, неподвижная, как янтарная слеза доисторического божества. Это была не тишина, это был стазис. Физическая, осязаемая остановка мгновения.

Эдуард, забыв дышать, перевёл взгляд на стол. На отцовский "Полёт".

И услышал.

Так-тик.

Не тик-так, а именно так-тик. Неуловимая, неправильная инверсия. Секундная стрелка часов, до этого мёртвая, дрогнула и поползла. Против часовой. Сначала плавно, с достоинством, словно локомотив, дающий задний ход. Потом ее движение стало рваным, она то замирала, то перескакивала через деления, будто продираясь сквозь вязкую, сопротивляющуюся субстанцию.

Эдуард почувствовал укол чистого, детского восторга. Он – творец! Он, инженер типовых панельных домов, только что дал пинка под зад фундаментальному закону Вселенной!

Его взгляд упал на стоявшую рядом остывшую чашку с недопитым кофе. На дне, как всегда, покоился бурый, бесформенный осадок. Но теперь он шевелился. Частицы кофейной гущи, словно обученные микроскопические муравьи, начали выползать из общей массы, выстраиваясь в осмысленные линии и дуги. Они двигались, самостоятельно размешивались в давно остывшей воде, собираясь в узор.

Это была формула. Частичная, неполная, с греческими буквами, которых Эдуард раньше не встречал, но суть была кристально ясна. Она описывала нечто, связанное с плотностью хрононов в замкнутой системе. Его осенило: машина не просто обращала время, она показывала ему саму себя, выводила на кофейной гуще собственный принцип действия, будто подмигивая своему создателю.

И в этот момент ожил Икарушка. Муха, до этого сидевшая на абажуре, сорвалась с места и полетела. Но как! Она летела хвостом вперёд, описывая в застывшем воздухе идеальную зеркальную траекторию своего прошлого полёта, и с мягким шлепком вернулась точно в ту точку на стекле, откуда взлетела секундой… или вечностью ранее.