Илья Костыгов – Истоки времени: Хронометр Под Грифом (страница 4)
Безмолвное тиканье починенного "Полёта" из триумфального гимна разуму превратилось в метроном, отсчитывающий время до следующего стука в дверь. Звук стал физически ощутимым, сухим, как стук дятла по черепу.
Паранойя была не внезапным озарением, а медленным, вязким прорастанием. Сначала – мелочи. Он вдруг заметил, что одна из книг на верхней полке, "Теория упругости" Ландау и Лифшица, которую он не трогал годами, сдвинута на миллиметр влево. Потом, наливая чай, он увидел на ободке стакана едва заметный отпечаток пальца, определенно не своего – более узкого и длинного. Это мог быть и обман зрения, игра света на стекле, но уверенности уже не было. Мир утратил свою незыблемость.
Кульминация наступила на третий день. Куря на кухне свою неизменную "Приму", он уронил коробок спичек. Когда он нагнулся, чтобы его поднять, его взгляд упал на телефонную розетку у плинтуса – старую, бакелитовую, цвета слоновой кости, пожелтевшую от времени. На одном из винтов, крепивших крышку, виднелся свежий, блестящий след от отвертки. Крошечная, но абсолютно чужеродная царапина на теле его дома.
Инженер внутри Эдуарда пересилил перепуганного обывателя.
– Ага, – прошептал он в пустоту, словно шахматист, разгадавший замысел противника.
Он не стал трогать розетку. Это было бы слишком очевидно. Вместо этого он дождался ночи. Задернув шторы плотнее, чем обычно, он вытащил из ящика стола старый радиоприемник "Альпинист", паяльник и моток медной проволоки. Его руки, обычно порхавшие над чертежами и схемами, работали с лихорадочной точностью. Через час на столе лежало уродливое, но функциональное устройство – самодельный индикатор поля, способный улавливать радиоизлучение. Проще говоря, детектор "жучков".
Он включил свой прибор. Динамик "Альпиниста" издал ровный, тихий белый шум. Эдуард медленно пошёл по комнате, держа антенну, как лозоходец ивовый прут. Шум оставался ровным, пока он не приблизился к телефону. И тут динамик ожил. Шум перешёл в нарастающий гул, а затем в пронзительный, высокий свист, от которого заломило зубы.
Есть.
Он аккуратно отвинтил крышку розетки. Внутри, среди спутанных проводов, притаился он. Не изящное шпионское устройство из фильмов про Гарри Палмера, а грубый, но эффективный советский "жучок" – уродливый черный жук из бакелита и проволоки, припаянный прямо к телефонной линии. Плод сумрачного гения какого-нибудь такого же, как он, инженера, только работающего в другом "НИИ".
Холодок пробежал по спине. Он провёл антенной дальше. Второй "жучок" нашёлся в патроне люстры, замаскированный под элемент цоколя. Он пищал с той же наглой, монотонной уверенностью. Третий – за вентиляционной решёткой на кухне. Они были повсюду. Они слышали каждый его вздох, каждый скрип перьевой ручки, каждое проклятие в адрес остывшего кофе. Человек с бесцветными глазами не просто приходил поговорить. Он приходил, чтобы проверить.
В то же самое время, в неприметной серой "Волге" ГАЗ-24, припаркованной на другой стороне проспекта, два человека наблюдали за окнами квартиры Эдуарда через мощный бинокль. Машина пахла дешёвым кожзаменителем, бензином и американским табаком "Lucky Strike", чей запах отчаянно пытался перебить всё остальное.
Тот, что был за рулём, Боб "Бобби" Смит, нервно жевал спичку. Он был крупным, с бычьей шеей и руками, которые казались слишком большими для этого автомобиля. Его лицо выражало одну-единственную эмоцию – нетерпение.
– Биби, мы тут уже третий час киснем, – проныл он с густым оклахомским акцентом, коверкая русские слова. – У меня задница плоская стала. Может, просто поднимем этого очкарика? Войдём, вежливо постучим, скажем: "Хэллоу, товарищ, отдай вундерваффе". А если не отдаст, я ему очки на задницу натяну.
Старший брат, Бенджамин "Биби" Смит, сидевший на пассажирском сиденье, не отрывался от бинокля. Он был полной противоположностью Бобби: поджарый, аккуратный, в идеально отглаженном (насколько это было возможно в Москве) плаще. Его движения были медленными и точными.
– Терпение, Бобби. Медведь должен сам выйти из берлоги, – спокойно ответил он на почти чистом русском, с лёгким, едва уловимым акцентом лектора из Йеля. – Наша задача – не напугать, а изъять. Тихо, без шума и пыли. Контора не любит шум.
– Пыль, шум… Помнишь булочную в Огайо? – ухмыльнулся Бобби.
– Отлично помню, – вздохнул Биби, опуская бинокль и протирая линзы замшевой тряпочкой. – Тебе сказали "нейтрализовать точку нелегальной продажи алкоголя", а ты протаранил витрину на угнанном молоковозе.
– Зато больше никто не травился их виски под видом лимонада! – с гордостью заявил Бобби. – Быстро. Эффективно. По-американски!
– Это было грязно и глупо, как и всё, что ты делаешь без моего присмотра, – отрезал Биби. – Здесь не Огайо. Здесь КГБ и СССР. Эти ребята не вызывают копов, они вызывают могильщиков. Мы не знаем, что у них на "Объект". Может, они уже ведут его, как и мы. А может, наш очкарик и есть их "Объект" по совсем другому делу. Нам нужно понять расклад, прежде чем двигать фигуры.
Биби снова припал к биноклю. В окне квартиры Стрелкова на секунду мигнул и погас свет.
– Интересно, – пробормотал он. – Объект проявляет признаки… контрразведывательной деятельности. Кажется, он нашёл подарки от местных коллег.
– Вот видишь! Он не так прост! – оживился Бобби, выбрасывая разжеванную спичку. – Давай, Биби, план "Быстрый Бобби"! Залетаем, пока он там со своими игрушками возится!
– Нет. Мы ждём. Он понял, что его "гнездо" скомпрометировано. Теперь он начнёт действовать. Искать выход. Искать помощи. И вот тогда мы мягко направим его в нужную нам сторону.
Эдуард Стрелков стоял посреди своей комнаты, зажав в руке остывший паяльник. Он был в ловушке. Бежать было некуда – на вокзалах и в аэропортах его уже наверняка ждали такие же люди с бесцветными глазами. Обращаться в милицию было абсурдно. Что он им скажет? "Здравствуйте, я тут случайно нарушил законы пространства-времени, а теперь Комитет Госбезопасности слушает, как я хожу в туалет"?
Эдуард не знал, что помимо бесцветных глаз майора Сидорова, за ним теперь наблюдают еще два взгляда. Один – холодный и расчетливый. Другой – скучающий и нетерпеливый. И оба ждали одного и того же – его следующего шага.
Глава 7. Записка из прошлого
Паяльник в руке остывал, становясь просто куском железа и пластика, бесполезным против врага, который жил в стенах. Эдуард опустился на стул. Тишина давила. Теперь он слышал в ней гул трансформаторов в "жучках", жадное ухо Системы, прильнувшее к его жизни. Он чувствовал себя персонажем рассказа Кафки, который зачем-то вклеили в производственный роман про пятилетку.
Мысли метались в черепной коробке, как те самые пылинки в луче света до эксперимента, только теперь не было тумблера, чтобы их остановить. Бежать? Куда? Вся страна – огромная, накрытая стеклянным колпаком квартира, и в каждой розетке сидит свой майор Сидоров. Прятаться у друзей? Значит, подставить их. Уничтожить "самовар" и часы? Они всё равно не поверят, что он остановится. Они видели трещину в мироздании и теперь будут ковырять её до тех пор, пока оттуда не полезут все черти ада.
Нужно было что-то немыслимое. Анти-логичное. Не просто спрятаться, а найти место, где само понятие "прятаться" не имеет смысла. Место, где реальность настолько искривлена, что присутствие КГБ будет выглядеть в ней так же нелепо, как валенок на балу.
И тут, в глубине паникующего сознания, всплыл образ. Не идея, а именно образ: лицо, подёрнутое дымком папиросы "Казбек", хитрый прищур умных глаз и голос, говорящий: "Эдик, запомните: настоящая физика начинается там, где заканчиваются формулы и начинается хороший анекдот".
Аркадий Борисович Иннокентьев. Его научный руководитель в аспирантуре. Гений с повадками юродивого, или юродивый с повадками гения – Эдуард так и не решил. Человек, который мог три часа с упоением рассказывать про лептонный заряд, а потом заявить, что всё это чушь, потому что мир на самом деле держится на коллективной вере в то, что завтра утром снова взойдёт солнце. Официальная наука его терпела, но побаивалась. В середине шестидесятых, как раз когда Эдуард защищал диссертацию, Аркадий Борисович внезапно исчез из университета. Просто написал заявление "по собственному желанию" и испарился. Ходили слухи: то ли запил, то ли ушёл в старообрядцы, то ли забрали в какое-то сверхсекретное "почтовое" учреждение.
Эдуард лихорадочно начал рыться в ящиках стола. Счета, чертежи, старые письма от матери… Вот оно! Старый, потёртый бумажник из свиной кожи, набитый чеками и просроченными талонами. В самом дальнем, почти забытом кармашке, который он не открывал лет десять, палец наткнулся на плотный прямоугольник картона.
Он вытащил его. Визитка.
Она была странной. Никаких гербов, виньеток и телефонов ВЦСПС. Плотный, кремовый картон. На нём – несколько слов, набранных строгим, почти дореволюционным шрифтом:
А ниже – адрес, от которого веяло булгаковщиной и абсурдом Даниила Хармса:
Он вспомнил их последний разговор в пыльном кабинете Аркадия Борисовича, заставленном не только книгами, но и какими-то африканскими масками и моделью вечного двигателя, которая, разумеется, не работала.