Илья Костыгов – Детективное агентство "ЛИС и компания" (страница 3)
Именно в этот момент плотина в душе Аркадия Флейшмана прорвалась.
Его лицо исказилось в гримасе невыносимой боли. Он затрясся, и из его груди вырвался не крик, а какой-то хриплый, сдавленный вой. И сквозь этот вой, сквозь слезы, которые хлынули из его глаз, прорвалась картина. Образы, которые он держал в заточении пятьдесят лет, хлынули наружу, как джинн из бутылки.
…Ему семь лет. Маленький Аркаша в смешном матросском костюмчике, которым так гордилась его бабушка. В руках он несет точно такую же банку с огурцами, ее гордость, ее фирменный рецепт. Он идет на рынок, чтобы отдать ее тете Розе. Лестница на выходе из дома. Мокрые, скользкие ступеньки. Неловкое движение. Банка выскальзывает из его потных детских ладоней… Звук разбивающегося стекла. Темное пятно рассола, расползающееся по бетону. И запах. Этот всепроникающий запах укропа, уксуса и чеснока. И смех. Громкий, безжалостный смех взрослых, стоявших в очереди за молоком. Смех, который пригвоздил его, маленького, облитого липким, пахнущим позором рассолом, к этому мокрому асфальту…
Он рыдал долго, навзрыд, как может рыдать только ребенок или человек, который не плакал полвека. А когда поток слез иссяк, он медленно, опустошенно поднял голову. Он моргнул, размазывая слезы по щекам. И неуверенно втянул носом воздух.
Его глаза расширились от изумления.
«Табак… – прошептал он, глядя на ЛИСа. – С нотками чернослива и… латакии».
Он повернулся к Тимуру. «Озон… и… и запах горячей пыли на процессорах».
Он посмотрел в сторону Грача. «И… оружейное масло. Ballistol».
Он снова посмотрел на банку и вдохнул ее резкий запах. И впервые за долгие недели на его лице появилась слабая, дрожащая улыбка.
Мир вернулся. Во всей своей грязной, сложной, ароматной и прекрасной полноте.
ЛИС достал свой блокнот и сделал запись: «Дело №1. Раскрыто. Хищение нематериальных активов (обонятельная память). Вор: жертва. Мотив: бегство от экзистенциального позора. Способ: психосоматическая ампутация. Улика: соленый огурец, 1 шт. Вывод: иногда, чтобы починить самый сложный швейцарский механизм, нужен не пинцет, а самый обыкновенный лом».
Дело 2: Дело о призраке станции «Ангел»
Глава 3: Морок в подземке
Лондон, город, привыкший к призракам как к дурному запаху из Темзы – то есть, неприятно, но вполне терпимо – в этот раз по-настоящему испугался. Этот страх был не готическим, с завываниями в каминах старых замков, а современным, технологичным и убийственно точным. Он проникал в кровь города через его артерии – ветки метрополитена. Это была эпидемия не вируса, а информации. Фатальной информации.
Все началось, как и положено порядочной чертовщине, с мелочи. Ночной обходчик путей на станции "Angel" по имени Боб Хоскинс, человек, чья жизнь состояла из крыс, запаха креозота и кроссвордов в "The Sun", увидел в неиспользуемом техническом туннеле силуэт. Не страшный, не кричащий – просто мерцающую, как помехи на старом телевизоре, фигуру монахини в темном облачении. Он бы и забыл об этом, списав на пары дешевого виски, если бы не голос. Голос, который прозвучал не в ушах, а прямо в мозгу, холодный и бесстрастный, как голос диктора на вокзале: «Роберт. Окончание жизненного цикла: четверг, 11:47 утра. Причина: разрыв аневризмы брюшной аорты. Рекомендуем завершить текущие дела». Боб посмеялся, рассказал об этом в депо, стал местной легендой на пару дней. А в четверг, ровно в 11:47, он, смеясь над шуткой коллеги, рухнул замертво. Диагноз патологоанатома был дословным повторением "прогноза".
И тут плотину прорвало. Булгаковщина хлынула в британский город. Монахиню начали видеть другие – случайные пассажиры, заблудившиеся на ночной станции, диггеры, работники метро. Истории были как под копирку. Силуэт. Бесстрастный внутренний голос. И точный, убийственный прогноз. Смерть от падения цветочного горшка с балкона. Смерть от внезапного приступа острой аллергии на миндаль. Смерть от удара током из-за неисправной гирлянды на рождественской елке. Пророчества были пугающе бытовыми, лишенными всякого величия или пафоса, отчего становились еще страшнее. Они превращали смерть из трагедии в досадную техническую неисправность организма, о которой вас вежливо уведомили заранее.
Лондон заболел. Газеты кричали заголовками: «ФАНТОМ ИЗ ТРУБЫ!», «НЕБЕСНЫЙ ЭКСПРЕСС В АД!», «АНГЕЛ СМЕРТИ НА СТАНЦИИ АНГЕЛОВ!». Возле станции возник стихийный рынок, где продавали все – от освященной воды и амулетов до "квантовых оберегов", заряженных против хроно-аномалий. Возникли секты: "Дети Метрополитена", ожидавшие конца света, и "Общество Последнего Билета", утверждавшие, что монахиня – это мессия, дарующая избранным знание. В Парламенте шли дебаты о введении «призракоустойчивого» освещения в метро. Министерство Транспорта создало специальный "Отдел по взаимодействию с нематериальными сущностями на линиях подземки", который тут же погряз в бюрократии, пытаясь разработать форму отчетности "Форма-П-3/призрак".
Именно из этого отдела, минуя все инстанции, к ЛИСу и пришел его старый знакомый, инспектор Лестрейд из Скотланд-Ярда. Вернее, не тот самый Лестрейд, а его праправнук, Артур Лестрейд, человек с вечно усталыми глазами, запахом лондонского дождя и полным отсутствием иллюзий по поводу человеческой природы.
«Ленни, это цирк, – устало говорил он, сидя в кресле для клиентов и отказываясь от предложенного виски. – У меня нет преступления. Нет трупа, к которому можно привязать убийцу. Оно никого не трогает, оно просто… информирует. Но город сходит с ума. У нас уже три случая самоубийства людей, получивших свой прогноз. Экономисты бьют тревогу – люди в назначенный им "день Х" просто не выходят на работу. Это не дело для полиции. Это… – он беспомощно развел руками, – …дело для вас. Сделайте что-нибудь, пока они не решили провести сеанс экзорцизма на линии Northern Line в час пик».
ЛИС слушал, и в его глазах, обычно подернутых дымкой меланхолии, разгорался огонек исследователя-естествоиспытателя, наткнувшегося на новый, невиданный доселе вид. «Предсказание, которое, возможно, само себя и исполняет, – размышлял он, пуская кольца дыма. – Человек, которому сказали, что он поскользнется на банановой кожуре, будет так внимательно смотреть под ноги, что не заметит летящий на него рояль. Классика. Вопрос не в том, что это. Вопрос в том, зачем».
Холли, стоявшая у окна, зябко обняла себя за плечи. Она пыталась «прочитать» эмоции, оставшиеся на папке с делом, которую принес Лестрейд. «Оно… пустое, – прошептала она. – Там нет ни злобы, ни печали, ни радости. Представьте себе говорящий кассовый аппарат, который вместо суммы покупки печатает вам чек на вашу смерть. Холодная, бесстрастная математика. Это не душа умершего. Это что-то другое».
Грач, который до этого момента с самурайской сосредоточенностью полировал ствол своего пистолета, поднял голову и задал свой первый и единственный вопрос за всю встречу: «У него есть расписание?»
Вопрос был настолько абсурдным и одновременно гениальным в своей приземленности, что Лестрейд растерялся. А ЛИС усмехнулся. Хаос хаосом, но даже у чертовщины должна быть система.
Вечером они спустились в метро. Не как пассажиры, а как охотники. Воздух внизу был спертым, пах металлической пылью, сыростью и концентрированным, застарелым страхом тысяч людей. Начальник станции, которому позвонил Лестрейд, лично проводил их к запертым воротам, ведущим в технический туннель, перекрестился и практически сбежал.
Тьма в туннеле была густой, почти осязаемой. Свет их фонарей выхватывал из мрака ржавые трубы, скользкие шпалы, кабели, похожие на спящих змей. И тишина. Не такая, как в доме часовщика – давящая и плотная. А звенящая, напряженная тишина ожидания.
И тут оно появилось. В дальнем конце туннеля из воздуха соткалась фигура. Сначала легкое свечение, потом – проявившийся, как на фотобумаге, силуэт монахини. Оно не шло – оно плыло в метре над рельсами, и его движение было идеально плавным, без единого колебания.
Холли побледнела, схватившись за руку ЛИСа. Тимур лихорадочно настраивал свои датчики, которые тут же забились в истерике, показывая дикую смесь электромагнитных помех и неизвестных излучений. Грач просто стоял, неподвижный, как часть туннеля, и смотрел.
Фигура приблизилась. Лица под капюшоном не было видно – там клубилась тьма. И в этот момент у каждого из них в голове прозвучал голос. Безэмоциональный, бесполый. Но говорил он каждому свое. Это был не прогноз, а что-то вроде сеанса одновременной игры в ментальные шахматы, в стиле Уильяма Берроуза – нарезка из фактов, образов и ощущений.
«Леонид Сумароков, – прозвучало в голове ЛИСа. – Вероятность рецидива „лондонского инцидента“ – 17.3%. Обнаружена корреляция между потреблением табака сорта „Balkan Sobranie“ и меланхолическими состояниями. Запрос: что есть хаос, если он подчиняется законам статистики?»
«Холли Бертон, – услышала Холли, и слова были перемешаны с образами ее детских страхов. – Уровень эмпатического стресса превышает норму на 214%. Рекомендовано снижение контакта с источниками лжи и страдания. Анализ: ваша способность – это аномалия или следующая ступень эволюции?»
«Тимур Оганесов, – ворвалось в сознание Тимура потоком чистого кода и двоичных чисел. – Ваш биоритм нарушен. Зафиксировано 72 часа без сна. Предел когнитивной эффективности будет достигнут через 6 часов 14 минут. Вопрос: является ли душа лишь сложным программным обеспечением, а тело – устаревающим „железом“?»