Илья Костыгов – Детективное агентство "ЛИС и компания" (страница 2)
Вошедший был человеком-тире. Маленький, сухой, застегнутый на все пуговицы своего твидового костюма, который, казалось, сам съежился от неловкости. Он напоминал гоголевского Акакия Акакиевича, если бы тот дожил до наших дней, чудом избежал смерти от тоски, эмигрировал в Лондон и посвятил свою тихую жизнь не переписыванию бумаг, а алхимии запахов. Его звали Аркадий Борисович Флейшман, и он был ольфакторной аномалией. Он не просто не имел собственного запаха. Он активно его отменял вокруг себя. Он был ходячей зоной сенсорной депривации.
Он присел на самый краешек пыльного кресла, предназначенного для клиентов, и поставил на колени потертый саквояж из потрескавшейся кожи, который, казалось, содержал в себе всю скорбь мира. И полился его рассказ – тихий, бесцветный, как дистиллированная вода, шелестящий, как сухие осенние листья, скребущие по асфальту. Он, Аркадий Флейшман, потомственный парфюмер, автор легендарных ароматов «Утренняя слеза библиотекаря» и «Бензин на мокром асфальте», человек, который мог по одному вдоху определить, в каком месяце была сорвана роза и грустил ли садовник в этот день, потерял не просто обоняние. Это было бы слишком просто, слишком вульгарно, слишком медицински.
«У меня украли, – шептал он, и его глаза за толстыми стеклами очков напоминали двух испуганных моллюсков, выброшенных на чуждый им берег. – Украли не способность. Украли саму суть. Библиотеку образов. Я помню формулу. Я помню, что цитраль – это лимон. Гераниол – это роза. Я могу написать химическое уравнение для запаха свежескошенной травы. Но когда я подношу к носу лимон… я ощущаю лишь легкое пощипывание от кислоты. Когда я вдыхаю аромат розы… я чувствую лишь бархатистую текстуру ее лепестков. Мир стал… двухмерным. Плоским. Он лишился своего главного измерения – глубины, которую дают запахи».
Он говорил, а ЛИС, сидевший напротив в своем вольтеровском кресле, молча наблюдал за странным танцем дыма от собственной трубки. Кольца дыма, обычно лениво плывшие по комнате, приближаясь к Флейшману, теряли форму, истончались и исчезали, словно их засасывало в невидимую воронку. Это было не просто отсутствие запаха. Это была активная аннигиляция ароматов.
«Представьте, – продолжал Флейшман, и его голос дрожал. – Вы просыпаетесь, вам приносят кофе. Вы видите темную жидкость, чувствуете тепло чашки, ощущаете горечь на языке. Но нет главного – этого плотного, обволакивающего, обещающего целый мир аромата. Это просто горькая теплая вода. Я захожу в свою лабораторию, в святая святых, где на полках стоят склянки с абсолютами и эссенциями, каждая капля которых стоит целое состояние… и это все равно, что войти в морг. Все запахи умерли, оставив после себя лишь свои химические трупы. Какой-то дьявольски гениальный вор проник не в мой дом, а в мою душу, и вырезал из нее все, что связано с запахами».
Холли, сидевшая у окна, зябко потерла плечи. Ее дар, ее проклятие видеть ауры и эманации, давал сбой. Аура Флейшмана была похожа на дефект кинопленки. Вокруг него было не темное или светлое пятно, а именно дыра. Пустота, которая искажала и цвета, и звуки вокруг себя. Глядя на него, Холли чувствовала, как у нее во рту появляется привкус мела и ваты. Это было настолько неестественно, что вызывало физическую тошноту. Она видела, как серая паутина лжи и темно-зеленые всполохи страха клубятся вокруг обычных клиентов. Вокруг Флейшмана не было ничего. Вообще. Чистый лист, с которого стерли не только написанное, но и саму бумагу.
Тимур в своем углу, похожем на гнездо кибернетического паука, уже десять минут вел войну с реальностью. Его пальцы летали над клавиатурой, погружаясь в самые темные уголки сети. Он искал все: от засекреченных разработок MI6 по «ольфакторному оружию» до древних проклятий, описанных в оцифрованных гримуарах. Он пытался найти хоть какой-то прецедент, хоть какой-то цифровой след «похитителя запахов». Результаты были обескураживающе пусты. Все системы, от медицинских баз данных до форумов экстрасенсов, выдавали на его запросы одно: «Error 404: Scent Not Found». Вакуум, который окружал Флейшмана, распространялся и на информационное поле.
И только Грач в своем темном углу оставался невозмутим. Он как раз закончил чистить свой наградной пистолет и теперь с нежностью и точностью хирурга собирал его обратно. Каждый щелчок металла был как удар молотка, вбивающего гвоздь в крышку гроба тишины. Он поднял свои тяжелые, бесцветные глаза на Флейшмана. Его взгляд не выражал ни сочувствия, ни любопытства. Это был взгляд геолога, изучающего аномальный образец породы. Он, человек, бывший воплощением грубой, неоспоримой материи, столкнулся с воплощением столь же неоспоримого ее отсутствия. Он едва заметно повел носом, словно пытаясь уловить хоть молекулу, хоть один заблудший ион. Тщетно. Затем он медленно и методично вставил обойму, и звук этого действия был окончательным и бесповоротным. Грач признал факт: перед ним сидел человек-призрак, живой, но лишенный самой животной, самой древней связи с миром.
Флейшман закончил свой рассказ и умолк, съежившись в кресле.
«Итак, – подытожил ЛИС, осторожно выбивая пепел из трубки в малахитовую пепельницу. – У вас украли память о запахах. И вы хотите, чтобы мы нашли вора. Интересная задача. Это не похоже на дело для сыщиков. Скорее, для экзорцистов или поэтов».
Глава 2: Ностальгия как растворитель
Расследование началось с затяжной, вязкой, как лондонский туман, паузы. Как искать то, чего нет? Как найти следы преступления, если само преступление – это создание идеальной пустоты? Скотланд-Ярд бы тут свихнулся. Но для агентства «ЛИС и компания» это было лишь очередным вторником.
ЛИС откинулся в кресле, его глаза были полуприкрыты. Он начал говорить, и его голос был тихим, но заполнял собой всю комнату, словно дым. «Аркадий Борисович, вы знаете, почему собаки так радуются, когда хозяин возвращается домой, даже если он выходил на пять минут за газетой? Потому что для них время измеряется не тиканьем часов, а интенсивностью запахов. Хозяин ушел – его запах начинает слабеть, мир тускнеет. Он вернулся – мир снова обретает краски. Запах – это самая древняя, самая честная форма памяти. Она не лжет, в отличие от слов или зрительных образов».
Он сделал паузу, давая словам впитаться в сознание оцепеневшего парфюмера. «Марсель Пруст, – продолжил ЛИС, словно читая лекцию призракам, – построил целую вселенную на воспоминании, которое вызвало в нем вкус и запах печенья „мадлен“. Один-единственный запах стал для него ключом к „утраченному времени“. А теперь представьте, Аркадий Борисович, что есть воспоминание, настолько чудовищное, настолько невыносимое, что ваш разум, эта гениальная и трусливая машина по самосохранению, решил не просто запереть дверь в эту комнату памяти. Он решил сжечь весь дом дотла, чтобы даже не было соблазна приблизиться к ней. Ваша аносмия – это не кража. Это акт тотальной самоцензуры. Вы сами у себя украли все запахи мира, чтобы гарантированно не столкнуться с одним-единственным, который вас разрушит».
Флейшман пытался возражать. Он лепетал про счастливое детство, про свою первую любовь, которая пахла сиренью и лимонадом, про триумфы на парфюмерных выставках. Но его слова были неубедительны. Холли, наблюдавшая за ним, видела, как при каждом его возражении пустота вокруг него сжимается, становится плотнее, агрессивнее.
«Это не сирень, – тихо вмешалась она. Ее голос был едва слышен. – Воспоминание, которое вы прячете… оно не пахнет цветами. Оно пахнет чем-то резким. Кислым, соленым, растительным… И еще оно пахнет стыдом. Таким горячим, таким всепоглощающим, что он мог бы выжечь душу».
Флейшман побледнел и замолчал. Тимур, до этого безуспешно пытавшийся найти хоть какие-то зацепки в «цифре», откинулся на спинку стула. «Психосоматика, – пробормотал он. – Самый неуязвимый файрвол. Его нельзя взломать. К нему можно только подобрать пароль. А пароль знает лишь сам юзер, который его напрочь забыл».
В этот момент, когда интеллектуальные и метафизические методы зашли в тупик, в дело вступила грубая материя. Грач, все это время сидевший неподвижно, как часть интерьера, вдруг поднялся. Он был огромен, и его движение было медленным и неотвратимым, как движение тектонической плиты. Не сказав ни слова, не удостоив никого взглядом, он вышел из конторы. Дверь за ним закрылась с тихим вздохом. В комнате повисла недоуменная тишина.
Прошло пять минут. Десять. ЛИС уже снова раскуривал свою трубку, Флейшман погрузился в апатичное оцепенение. И тут дверь снова открылась.
На пороге стоял Грач. В его огромной, как ковш экскаватора, руке была обыкновенная трехлитровая стеклянная банка. Такие можно найти в любой бакалейной лавке или в кладовке у любой бабушки. В мутном, зеленоватом рассоле плавали пузатые соленые огурцы, веточки укропа, сморщенные зубчики чеснока и листья хрена.
Грач молча прошел через комнату и с глухим стуком поставил эту банку на полированный стол прямо перед Флейшманом. Потом он, с той же монументальной неспешностью, с какой собирал пистолет, взялся за металлическую крышку. Раздался громкий, хлопающий звук – «п-пок!».
И комнату затопило. Не водой, а запахом. Диким, необузданным, почти варварским. Резкий удар уксуса. Землистый, пряный дух укропных зонтиков. Острая, сернистая нота чеснока. И все это – на подложке густого, соленого, пробирающего до самых печенок аромата настоящего, правильного огуречного рассола.