Илья Карлинский – Бенедикт Спиноза, или Геометрия свободы (страница 4)

— Интересно. — Ван ден Энден наклонился вперёд. — Продолжай.

— Он спрашивает: существуют ли боги? Но этот вопрос предполагает, что боги — это что-то, что либо существует, либо нет, как предмет. Стол либо есть в комнате, либо его нет. Но если Бог — это не предмет, а принцип — то вопрос «существует ли Он» неправильный. Правильный вопрос: что такое Бог?

Долгое молчание.

— Тебе восемнадцать лет? — спросил ван ден Энден.

— Да.

— Ты читал Декарта?

— Нет.

— Начнём с Декарта.

Декарт открылся Баруху как откровение — и как разочарование одновременно.

Откровение — это метод. «Правила для руководства ума», «Рассуждение о методе» — Барух читал их в оригинале на латыни, иногда засиживаясь до рассвета, и впервые чувствовал: вот человек, который делает с мышлением то, что надо с ним делать. Декарт говорит: давай сомневаться во всём, что можно поставить под сомнение. Давай начнём с нуля. Давай строить только то, что выдерживает проверку разумом.

Cogito ergo sum. Я мыслю — значит, существую. Это первое, что нельзя отнять: само мышление — доказательство того, что кто-то мыслит.

Барух читал это и думал: да. Именно так. Начинать надо отсюда.

Но потом Декарт делал следующий шаг — и здесь начиналось разочарование.

Декарт доказывал существование Бога. Аргумент был такой: у меня есть идея совершенного существа. Я — несовершенное существо. Несовершенное существо не может породить идею совершенства из самого себя — эта идея должна иметь причину, по крайней мере столь же совершенную. Следовательно, совершенное существо — Бог — существует и вложил эту идею в меня.

Барух читал это дважды. Потом третий раз. Потом отложил книгу и посмотрел в потолок.

Что-то здесь было не так. Что именно?

Он пришёл к ван ден Эндену на следующий день с этим вопросом.

— Он доказывает Бога, которого уже знает, — сказал Барух.

— Объясни.

— Аргумент Декарта начинается с того, что у него есть идея совершенного существа. Но откуда он знает, что это идея именно совершенного существа, а не просто — идея существа, более могущественного, чем он? Он говорит «совершенный» — но что такое совершенство? Он не определяет. Он использует слово, которое уже нагружено определённым содержанием — христианским, теологическим. Его «Бог» — это не вывод рассуждения. Это его исходная предпосылка, переодетая в вывод.

Ван ден Энден смотрел на него с выражением, которое Барух со временем научился ценить: выражением человека, который доволен, но не скажет об этом прямо.

— Значит, по-твоему, Декарт нечестен?

— Нет. Не нечестен. Он не лжёт. Он просто не замечает, что делает. Это хуже.

— Почему хуже?

— Потому что нечестного человека можно поймать на лжи. Человека, который не замечает своих предпосылок, — невозможно. Он искренне думает, что доказывает. А на самом деле — иллюстрирует то, во что уже верит.

Пауза.

— И как, по-твоему, надо доказывать Бога? — спросил ван ден Энден.

— Я не уверен, что Его нужно доказывать. Может быть, нужно — определять. Чётко и ясно, из первых принципов. А потом посмотреть, что из этих определений следует.

— И что из них следует?

— Не знаю ещё. — Барух помолчал. — Но это можно выяснить.

Учитель давал книги. Много книг. Гоббс — «Левиафан», который только что вышел и был запрещён к продаже в нескольких городах, что само по себе было рекомендацией. Макиавелли — «Государь» на итальянском, который Барух читал со словарём. Томас Мор. Эразм. И ещё — тексты, которые нельзя было достать в обычных книжных лавках, но которые ходили в рукописях среди людей определённого круга: небольшие трактаты о природе власти, о происхождении религии, о том, не является ли мораль изобретением сильных для управления слабыми.

Барух читал всё это ночами.

Торговая контора ещё требовала его участия — отец болел всё чаще, дела шли труднее, долги росли. Барух вёл счета, принимал поставщиков, писал письма. Днём он был торговцем. Вечером — учеником. Ночью — собой.

Именно ночью, когда дом затихал и свеча отбрасывала жёлтый круг на листы бумаги, он писал — не для кого-то, для себя. Заметки. Вопросы. Попытки ответов. Иногда целые страницы об одном понятии — о субстанции, о причинности, о свободе. Потом перечёркивал. Начинал снова.

В одну из таких ночей — ему было около двадцати — он написал фразу, которую не перечеркнул:

«Вещь, которая существует сама по себе и познаётся сама через себя, — то есть та, понятие которой не нуждается в понятии другой вещи, из которого оно должно быть образовано — это и есть субстанция. И такая субстанция может быть только одна. Потому что если бы их было две — каждая ограничивала бы другую, и ни одна не была бы поистине бесконечной. Но бесконечность не допускает ограничения. Следовательно, субстанция одна. И она бесконечна. И это — Бог».

Он перечитал это.

Снова.

Отложил перо. Посмотрел в окно на тёмный канал.

Если это правда, то всё меняется. Абсолютно всё.

В школе ван ден Эндена была дочь. Клара Мария — восемнадцать лет, тёмные глаза, острый ум и привычка заканчивать чужие мысли раньше, чем их досказывали. Она помогала отцу преподавать — вела уроки с младшими учениками, следила за библиотекой. В кружке старших учеников, который собирался по вечерам в большой комнате, она сидела за боковым столом и слушала — внешне безучастно, но Барух замечал, что ни одно слово её не проходило мимо.

Однажды — после долгого разговора о свободе воли — она сказала:

— Вы оба неправы.

Говорила она по-нидерландски с лёгким акцентом — в доме говорили по-латински и по-португальски, нидерландский был почти иностранным.

— Оба? — Ван ден Энден поднял бровь.

— Вы говорите, что у человека есть свободная воля. — Это к отцу. — Вы говорите, что её нет. — Это к Баруху. — Но оба вы говорите о воле так, как будто это вещь, которая либо есть, либо нет. Как кошелёк — либо полный, либо пустой. Но воля — это не вещь. Это процесс. Вопрос не «есть ли у меня свободная воля», а «что происходит, когда я выбираю».

Барух посмотрел на неё.

— И что происходит? — спросил он.

— Не знаю. Вот об этом и надо думать.

Это был один из немногих разговоров в его жизни, после которых он чувствовал не ответ, а правильно поставленный вопрос. Правильно поставленный вопрос он ценил выше ответа.

Клара Мария вышла замуж за другого — за более богатого, более понятного, более подходящего. Барух поздравил её в письме — коротко, вежливо. О том, что чувствовал, не написал. Может быть, потому что не был уверен, что то, что он чувствовал, имело название.

Однажды вечером, когда кружок уже расходился, ван ден Энден попросил Баруха остаться.

Они сидели одни в большой комнате. Учитель налил вина — простого, дешёвого, которое всегда стояло у него на столе, — и сказал без предисловий:

— Ты понимаешь, куда ведут твои рассуждения?

— В каком смысле?

— В том смысле, что если субстанция одна, и она бесконечна, и это Бог — то твой Бог не похож ни на одного Бога, в которого верят люди вокруг нас. Ни на иудейского. Ни на христианского. Ни на мусульманского.

— Я знаю.

— И тебя это не беспокоит?

— Меня беспокоит другое, — сказал Барух. — Меня беспокоит, правда ли то, что я думаю. Если правда — то, что из этого следует, я разберусь.

Ван ден Энден помолчал. Потом:

— Твой отец знает, чем ты здесь занимаешься?

— Он знает, что я учу латынь.

— Только?

— Только.

Учитель поставил стакан.