Илья Карлинский – Бенедикт Спиноза, или Геометрия свободы (страница 3)

Склад был в подвале под конторой, и Барух часто помогал там — пересчитывать тюки, проверять накладные, записывать прибывший товар. Это была работа монотонная, требовавшая внимания, но не воображения, и Барух научился её делать, одновременно думая о другом.

Среди ящиков с товаром стояла старая бочка, приспособленная под сиденье, и на этой бочке Барух иногда читал — быстро, пока отец не пришёл. Книги он брал из школы. Однажды взял не школьную книгу.

Это был арабский текст в ивритском переложении — «Намерения философов» Аль-Газали. Книгу дал ему старший ученик, Биньямин Мусафия, который сам до конца её не прочёл и отдал Баруху с ленивым великодушием человека, избавляющегося от ненужного. Аль-Газали писал об Аристотеле — излагал его взгляды перед тем, как опровергнуть. Но Барух читал изложение Аристотеля и не понимал, что тут опровергать. Аристотель казался ему разумнее любого опровержения.

Особенно — понятие о форме и материи. О том, что всякая вещь состоит из того, из чего она сделана, и из того, что она есть. Что мрамор — это материя, а статуя — это форма. Что одна и та же материя может принять разные формы. Что форма — это то, что делает вещь собой.

Барух сидел на бочке среди тюков с тканью и думал: а что тогда форма Бога? Если Бог — не материя (это все говорят: Бог бесплотен), то что Он такое? Чистая форма без материи? Но форма без материи — это что? Идея? Закон? Принцип?

Может быть, Бог — это принцип.

Может быть, Бог — это то, что делает мир собой.

Он ещё не умел сказать это точнее. Ему было четырнадцать лет, и у него не было слов для того, что он чувствовал, — только ощущение, что где-то впереди есть ответ, и что ответ этот будет не похож на то, что говорит раввин Мортейра.

Субботнее утро в синагоге.

Барух любил синагогу — любил именно это: белые стены, высокие окна, свет, который падает на молящихся ровными полосами, гул голосов, который сначала кажется беспорядочным, а потом вдруг складывается во что-то единое, как складывается волны в море, хотя каждая волна сама по себе. Запах пчелиного воска. Запах праздничной одежды.

Он стоял рядом с отцом и слушал, как хазан поёт Шма Исраэль.

Слушай, Израиль: Господь — Бог наш, Господь один.

Слова он знал с трёх лет. Они жили в нём так глубоко, что он уже не думал о них — они были просто частью его, как дыхание. Но сегодня — может быть, из-за Аль-Газали, может быть, из-за разговора с Мортейрой — он вдруг услышал их заново.

Господь один.

Один. Единственный. Не один из многих. Единственный.

Он подумал: если Господь один — один-единственный, без второго, — то что значит быть единственным? Это значит: нет ничего вне Него. Если есть что-то вне Него — Он уже не единственный. Значит, всё, что есть, — это Он. Весь мир — это Он. Каждая вещь — это Он в какой-то форме.

Сосед справа что-то прошептал ему — наверное, найти нужную страницу в сидуре. Барух открыл молитвенник на нужной странице, сделал вид, что читает.

Думал своё.

Если всё, что есть, — это Бог в каких-то формах, то Бог не создал мир из ничего. Бог и есть мир. Мир — это Бог, который существует. Тогда законы природы — это законы Бога. Тогда математика — это язык, на котором Бог устроен.

Тогда доказательство теоремы — это молитва.

Он почти засмеялся. Подавил это. Рядом стоял отец, и Михаэль де Спиноза не оценил бы смех в синагоге во время Шма.

Но мысль осталась.

И осталась с ним навсегда.

Вечером того же дня он спросил отца — осторожно, издалека, как человек, который проверяет, держит ли лёд:

— Отец, как вы думаете — Бог знает каждую вещь в мире? Каждый камень, каждого червяка?

Михаэль посмотрел поверх книги, которую читал.

— Конечно. Он всеведущ.

— Но тогда Он думает о каждом камне? Прямо сейчас?

— Его знание не похоже на наше знание. Он знает всё сразу, без усилия.

— Но если Он знает всё — значит, всё находится в Его уме?

— Можно сказать так.

— Тогда весь мир — это Его мысль?

Михаэль закрыл книгу.

— Барух, — сказал он, — есть вопросы, которые задают, и есть вопросы, которые не задают. Не потому что на них нет ответа. А потому что некоторые ответы опаснее незнания.

— Опасны для кого?

— Для тебя. Для нас. Для общины.

Барух кивнул. Снова — вежливо.

— Я понял, отец.

Михаэль де Спиноза посмотрел на сына с тем выражением, которое Барух много позже, уже взрослым, научится читать правильно: не страх, не раздражение — что-то похожее на скорбь. Скорбь человека, который видит, куда ведёт дорога, и не может этому помешать.

— Ты умный мальчик, — сказал отец. — Очень умный. Это хорошо и это плохо одновременно. Умные люди задают правильные вопросы. Но не всегда правильное место для правильных вопросов — это вслух.

— Значит, думать можно?

— Думать всегда можно. — Пауза. — Говорить — не всегда.

Это был один из немногих разговоров с отцом, который Барух помнил потом дословно. Не потому что был согласен. А потому что любил отца — и понимал, что тот говорит правду о том мире, в котором они жили. Просто это был не единственно возможный мир.

Глава 2

«Наставник и сомнение»

Франсиско ван ден Энден встретил нового ученика так, как встречают задачу, которую интересно решить.

Он был невысок, широкоплеч, с руками, которые, казалось, привыкли делать что-то физическое — хотя Барух никогда не видел, чтобы ван ден Энден делал что-то физическое. Волосы с проседью, взгляд, который не столько смотрел на человека, сколько его взвешивал. Ему было пятьдесят лет, он успел побыть иезуитом, торговцем, книготорговцем, импресарио маленького театра и учителем латыни. Ни одно из этих занятий не сделало его богатым, зато все вместе сделали его человеком, которому не было скучно.

Школа ван ден Эндена занимала первый этаж его дома на Сингеле — несколько комнат с длинными столами, хорошей библиотекой по меркам 1650 года и постоянным запахом типографских чернил. Ученики были разные: дети богатых купцов, желавших дать отпрыскам латинское образование, несколько молодых врачей, учивших медицинскую терминологию, и несколько таких, как Барух, — которых привело сюда не совсем понятное им самим желание знать больше.

Барух пришёл по рекомендации Симона де Вриса — молодого человека из богатой семьи, который учился у ван ден Эндена уже год и говорил о нём с восторгом, немного пугавшим людей более сдержанных.

— Он задаёт вопросы, — сказал Симон. — Настоящие вопросы. Не те, на которые ищет ответа в учебнике.

— Какие же?

— Такие, после которых ты неделю не спишь нормально.

Барух решил, что это звучит хорошо.

На первом уроке ван ден Энден дал ему текст Цицерона — небольшой отрывок из «О природе богов» — и сказал: читай.

Барух прочёл. Перевёл.

— О чём это? — спросил ван ден Энден.

— Цицерон рассуждает о том, существуют ли боги и каковы их свойства.

— Нет. — Учитель покачал головой. — Я спросил не что там написано. Я спросил — о чём это.

Барух остановился.

— Это о том, — сказал он медленно, — может ли человеческий разум прийти к знанию о Боге самостоятельно, без откровения.

— Лучше. — Ван ден Энден откинулся на спинку стула. — И каков ответ Цицерона?

— Он не уверен. Он излагает три позиции — эпикурейцев, стоиков, академиков — и не принимает ни одной полностью.

— А ты что думаешь?

Барух поднял глаза от текста.

— Я думаю, что Цицерон не уверен, потому что задаёт вопрос неправильно.