Илья Карлинский – Бенедикт Спиноза, или Геометрия свободы (страница 6)

— Разум не кормит детей. Разум не хоронит мёртвых. Разум не держит людей вместе, когда мир снаружи хочет их уничтожить.

— Нет. Но ложная вера — тоже не держит. Она только откладывает.

Мортейра смотрел на него долго.

— Ты можешь молчать об этом, — сказал он наконец. — Никто не заставляет тебя говорить всё, что ты думаешь. Молчи — и оставайся.

Барух подумал о разговоре с отцом. Думать всегда можно. Говорить — не всегда.

— Вы же не этому учили меня в школе, рабби, — сказал он.

— Я учил тебя Торе.

— А Тора учила меня искать истину.

Пауза.

— Тора учила тебя искать истину в определённых пределах, — сказал Мортейра. — Пределах, установленных Богом.

— Кем установленных пределах? — спросил Барух тихо. — Богом — или теми, кто говорит от Его имени?

Это был конец разговора.

Мортейра встал. Надел шляпу. У двери остановился и сказал — без гнева, без осуждения, почти с нежностью:

— Я жалею тебя, Барух. Не потому что ты неправ. А потому что ты одинок.

— Может быть, — согласился Барух.

Мортейра ушёл.

Барух сидел за столом с накладными и смотрел на дверь, которая закрылась за старым раввином. Потом взял перо. Отодвинул накладные. Написал на чистом листе:

«Мудрость — это не знание того, что думать. Мудрость — это знание того, как думать. Первому учат. Второму — нет. Второму человек учится сам, и цена этой учёбы — именно то, о чём сказал раввин: одиночество».

Дело Уриэля да Косты он знал с детства.

Уриэль да Коста приехал из Португалии в начале века — как многие марраны, как многие из тех, кто приехал в Амстердам в поисках свободы открыто исповедовать иудаизм. Но Уриэль обнаружил, что иудаизм, который он себе представлял по семейным преданиям, и иудаизм амстердамской синагоги — разные вещи. Он стал задавать вопросы. Его отлучили. Он написал апологию. Его отлучили снова. В конце концов — после второго отлучения, после публичного унижения, которому его подвергли в синагоге, — он застрелился.

Баруху было семь лет, когда это случилось. Он не помнил самого события — только разговор взрослых, обрывки фраз. Потом, уже подростком, прочёл — в рукописи, которая тайно ходила по рукам, — его «Образец человеческой жизни». Небольшой текст. Горький. Написанный человеком, которого сломало одиночество.

Барух думал об этом теперь — о да Косте — и понимал разницу.

Да Коста хотел быть принятым. Он задавал вопросы — и ждал, что ему ответят. Он писал апологии — и ждал, что его поймут. Когда не ответили и не поняли — он сломался.

Барух не ждал ответа. Не потому что был холоднее или сильнее. А потому что у него было занятие. Рукопись на столе. Вопрос, требующий следующего шага. Когда тебе есть чем заняться в одиночестве — одиночество другое.

Это было не гордостью. Это была просто констатация факта — спокойная, без самолюбования.

Я выдержу. Потому что мне есть чем заняться.

Глава 4

«Херем»

За три дня до отлучения Габриэль пришёл вечером.

Они сидели в конторе — Барух за столом, Габриэль на стуле у стены, как сидят люди, которые пришли с важным разговором и ещё не начали его. За окном шёл дождь — мелкий, летний, больше похожий на туман, чем на дождь.

— Они решили, — сказал Габриэль.

— Я знаю.

— Ты мог бы сказать что-нибудь. Попросить. Они бы нашли способ... — Он остановился. Начал снова: — Им не нужен скандал. Они хотят, чтобы всё утихло. Если ты скажешь, что...

— Нет.

— Ты даже не дослушал.

— Я слышал этот разговор уже три раза. — Барух поднял на брата взгляд. — Симон говорил мне то же самое. До него — Балинг. Мортейра сказал почти теми же словами. Ответ одинаковый.

— Ты ломаешь семью, — сказал Габриэль. Не с обвинением — с болью, что было хуже.

— Семья существует, — сказал Барух. — Это не изменится.

— Что это значит?

— Это значит, что я люблю тебя. И буду любить. Что бы ни происходило в синагоге — ты мой брат. Это факт, не зависящий от решений старейшин.

— Со мной нельзя будет говорить! С тобой нельзя будет говорить!

— Официально. Но мы же сейчас говорим. — Барух чуть улыбнулся — не весело, но по-настоящему. — Я думаю, мы и дальше найдём способ.

Габриэль встал. Прошёлся по комнате. Остановился у окна — смотрел на дождь, на тёмную воду канала.

— Я не понимаю тебя, — сказал он наконец. — Никогда не понимал. Ты думаешь, это всё не важно? Что нас выбрасывают из единственного мира, который у нас есть?

— Это важно. Очень.

— Тогда почему ты не...

— Потому что, — сказал Барух медленно, — ложь, которая сохраняет место в общине, это не честность. А я не умею быть нечестным. Не потому что добродетелен. А потому что это — как ходить с камнем в сапоге. Можно. Но с каждым шагом больнее.

Габриэль повернулся. Посмотрел на брата — долго, с тем выражением, которое бывает, когда человек пытается запомнить лицо перед разлукой.

— Ты всегда был таким, — сказал он. — С детства. Отец знал, к чему это приведёт.

— Отец говорил: думать можно, говорить — не всегда. Он был прав для своего времени и своего места. Я — для своего.

Габриэль ушёл, не прощаясь — просто встал и вышел. Барух сидел и слушал, как затихают шаги на лестнице.

Потом встал, налил воды, выпил. Сел снова.

Они расстанутся. Но не навсегда. Потому что любовь — это не мнение. Её нельзя отменить херемом.

В день отлучения он встал рано.

Не потому что нервничал — скорее потому что не мог спать. Лежал с открытыми глазами и слушал, как просыпается город: сначала далёкий колокол, потом голоса лодочников на канале, потом скрип телеги на булыжниках.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.