Илья Калинин – Спящая душа. Книга II (страница 3)
Я моргнул, прогоняя наваждение и возвращаясь в реальность. Залитый солнцем коридор Академии. Элирия, с невыносимой тревогой смотрящая мне в глаза.
С тех пор наши отношения безвозвратно изменились. Она пыталась компенсировать мне всё то, что я потерял, окружить меня удушающей, гиперопекающей заботой. Пыталась стать наставницей, защитницей, другом. Но я был ходячим проклятием. Гнойником на теле мироздания. Все, кто приближался ко мне слишком близко, либо умирали в агонии, либо теряли всё, что имели. И я не собирался больше тянуть Элирию за собой на дно.
— Вы ни в чем не виноваты, Элирия, — наконец произнес я, тщательно контролируя интонации. — Вы сделали все, что было в ваших силах. Опоздали не вы. Опоздал я. Я поверил чудовищу.
— Перестань себя винить! — не выдержала она, резко подалась вперед и крепко схватила меня за предплечье. Ее пальцы были горячими, почти обжигающими. — Метиас обманул нас всех! Он был гениальным психопатом. Он обманул Оруэлла, обманул сканеры Инквизиции! Ты ни в чем не виноват!
Я аккуратно, но с непреодолимой силой высвободил руку из ее хватки. И в этот момент, поддавшись раздражению, на долю секунды ослабил ментальные барьеры внутри себя. Мой правый глаз, до этого казавшийся обычным, светло-карим, внезапно дрогнул. Зрачок молниеносно расширился, заполнив всю радужку абсолютной, непроницаемой тьмой, которая, казалось, начала поглощать солнечный свет, льющийся из окна.
Элирия инстинктивно, по-звериному отпрянула. Я увидел, как расширились ее зрачки. Увидел в глазах бывшей бесстрашной инквизиторши первобытный, парализующий страх.
И мне стало легче. Пусть лучше боится меня, чем жалеет.
— Я не жертва, профессор, — тихо и вкрадчиво сказал я, и от вибрации моего голоса оконные стекла едва заметно задрожали. — Я не просто выжил. Я сломал его, помните? Я выжег его источник дотла. Я сделал с ним то, чего не смогли сделать ваши хваленые палачи.
Элирия сглотнула, не в силах отвести взгляд от моего почерневшего глаза. Она видела ту двойственную магию в подземельях. Видела тот концентрированный, уничтожающий все на своем пути черный клинок, который пробил щиты сектанта. И как бы она ни пыталась изображать заботливую наседку, она прекрасно понимала: то, что теперь сидит внутри меня, до дрожи пугает даже видавших ад ветеранов.
— Димитрий… — прошептала она, и ее голос дрогнул. — Ты не чудовище. Что бы там ни болтали эти напуганные дети, что бы ни думали эльфийские лорды в своих дворцах. Я знаю, кто ты на самом деле.
— Правда? — я безрадостно и криво усмехнулся. Правый глаз моргнул и снова стал обычным. Тяжелые ментальные затворы с лязгом встали на место. — Тогда вы знаете больше, чем я сам. До свидания, профессор Элирия.
Я отвернулся и, чеканя шаг, зашагал прочь по коридору. Академия давила на меня физически. Ее древние стены, насквозь пропитанные грязными интригами Оруэлла, трусостью ректората и кровью моих подруг, вызывали удушающий приступ тошноты. Я свернул в самое безлюдное крыло, ведущее к заброшенным библиотечным архивам, куда студенты забредали раз в десятилетие.
Только здесь, в полумраке, среди пыльных стеллажей, я мог позволить себе слабость. Я прислонился затылком к холодной каменной стене и медленно сполз на грязный пол. Закрыл лицо руками. Пальцы дрожали так, словно у меня началась лихорадка.
Мертвая тишина пустого коридора внезапно нарушилась. Это были не шаги. И не скрип открывающейся двери. Это был звук, раздавшийся прямо у меня в голове.
Я резко, словно от удара током, вскинул голову. Сердце пропустило удар, а затем забилось как сумасшедшее, разгоняя по венам адреналин. Золотая мана внутри меня вспыхнула, рефлекторно готовясь к бою, а очищенная Тьма ледяными шипами выступила на коже, покрыв руки тонкой коркой черного инея.
Я дико огляделся по сторонам. Никого. Только пыль, танцующая в луче света, пробивающемся сквозь щель под потолком.
Но шепот не прекращался. Он был тихим, вкрадчивым, шелестящим, как сухая чешуя гигантской змеи, ползущей по камням. И он доносился изнутри.
Я закрыл глаза и отчаянным ментальным усилием погрузился в свой собственный источник. Черное стеклянное плато. Мое двухцветное Древо, раскинувшее исполинские ветви. Все было на месте. Но потом я поднял голову вверх. Там, в абсолютной пустоте моего внутреннего неба, куда никогда не проникал свет и где не было ничего, кроме спокойствия, я увидел ее.
Трещину. Она была тонкой, изломанной, похожей на шрам на теле мироздания. Ее рваные края слабо, болезненно пульсировали тем самым тошнотворным, радиоактивно-зеленым светом, который я с таким трудом выжег из своей маны. Светом Скверны.
Именно оттуда, из этой микроскопической бреши в моем подсознании, из-за грани реальности, доносился этот голос.
Шепот Неопалимого.
Меня с силой выбросило в реальность. Я сидел на холодном каменном полу Академии, вцепившись пальцами в волосы, и жадно хватал ртом воздух, чувствуя, как по вискам стекают капли ледяного пота.
Метиас проиграл. Оруэлл проиграл свою партию. Инквизиция позорно облажалась. Но Бездна… Бездна только начала свою Большую Игру. Соединив свет и тьму, создав невозможный дуальный конструкт, чтобы просто выжить в той мясорубке, я сделал именно то, чего тысячелетиями ждал этот мертвый бог. Я надломил его клетку.
Я медленно поднялся на ноги. Апатия, скорбь и депрессия, которые душили меня последние два энда, внезапно отступили, сгорели дотла, вытесненные первобытным, обжигающим, кристально чистым ужасом. И вместе с этим ужасом пришло ясное, беспощадное понимание.
Пока я скорбел по девочкам, жалел себя и прятался от Элирии, тот, кто дергал их всех за ниточки, уже внимательно наблюдал за мной сквозь щель в моем собственном разуме.
Если я хочу выжить, если я хочу заставить Оруэлла захлебнуться собственной кровью и не дать этому миру сгореть в зеленом огне… мне придется перестать быть жертвой. Мне придется полностью принять эту Тьму. Мне придется стать тем самым монстром, которого они все так обоснованно боятся. И на этот раз, клянусь Бездной и Светом, я буду играть по своим правилам.
Глава 2
Шепот Неопалимого все еще отдавался в моей голове тихим, сводящим с ума шелестом, когда Бездна выпустила меня из своих объятий. Я сидел на грязном полу библиотечного архива, прислонившись затылком к ледяной каменной стене, и жадно хватал ртом воздух. Кожа под одеждой покрылась холодным липким потом, а очищенная черная мана в моем источнике пульсировала с такой яростью, словно пыталась вырваться наружу и сжечь все живое в радиусе мили.
Раздавлен. Сломлен. Ничтожен. Эти слова, которые еще несколько минут назад казались мне такими важными, теперь сгорели в обжигающем пламени первобытного, хтонического ужаса. Пока я сидел на лекциях, жалел себя и сходил с ума от чувства вины, тот, кто дергал за ниточки Метиаса, уже смотрел на меня. Смотрел сквозь меня.
Я поднес правую руку к лицу. Она мелко, неконтролируемо дрожала от адреналина. Скорбь по Мерелиане и Ирэн внезапно показалась мне непозволительной роскошью. Предательством памяти Метиаса, который, в отличие от меня, никогда не жалел себя, хладнокровно выполняя свою миссию убийцы.
Я больше не имел права на слабость. Если я хочу отомстить Оруэллу за то, что он принес эту заразу в Академию, и не стать марионеткой Неопалимого, чей голос я только что услышал, мне придется использовать свою Тьму. Мне придется стать тем самым монстром, которого они все так обоснованно боятся.
Тишину архива нарушил звук, который здесь казался совершенно неуместным. Тихий механический скрежет металла о камень.
Я резко вскинул голову. Правый глаз моргнул и наполнился непроницаемой тьмой. Золотая мана Созидания в источнике свернулась в тугую спираль, готовясь к атаке.
Из полумрака выплыла фигура. Это был автомата — один из ректорских големов-посыльных. Безликий конструкт из полированного обсидиана и бронзы. В центре его груди пульсировало холодное синее пламя магического привода.
Он остановился ровно в трех шагах от меня. Его бесстрастное лицо произнесло монотонным магическим голосом:
— Адепт Димитрий. Ректор вызывает вас в Главную башню. Немедленно. Приказ первостепенной важности.
Я моргнул, возвращая правый глаз в обычное состояние. Глубоко вздохнул, заставляя Тьму в источнике успокоиться. Ректор. Глава этой Академии. Человек, который предпочитал наблюдать за происходящим с высоты своей Башни, не вмешиваясь в студенческие разборки. Если лорд Оруэлл был ядовитой змеёй, а Инквизиция — цепным псом, то Ректор был холодным, расчётливым пауком в центре огромной паутины.
Я медленно поднялся на ноги. Все тело отозвалось болью в старых шрамах, но я заставил себя стоять прямо. Отряхнул пыль с темного сюртука.
— Веди, — коротко бросил я голему.
Мы шли через всю территорию. Студенты, видевшие меня в сопровождении ректорского голема, мгновенно замолкали. Их взгляды жалили меня, как отравленные иглы.
Мы вышли во внутренний двор. Огромный обелиск Света сиял на солнце. Мой взгляд невольно скользнул к месту бойни. Чувство вины, терзавшее меня, сменилось ледяной расчетливостью.