Илья Калинин – Спящая душа. Книга II (страница 2)

И самое паршивое, самое разрушительное заключалось в том, что они были абсолютно правы.

Я откинулся на спинку стула, прикрыл глаза и судорожно сглотнул ком, вставший поперек горла. Физические раны, нанесенные Инквизицией в пыточных камерах и Метиасом в бою, давно затянулись. Лучшие целители Ордена вливали в меня декалитры зелий и часами воздействовали на меня медицинской маной, так что шрамы на спине превратились в бледные стянутые рубцы, а сломанные ребра больше не мешали дышать. Но это была лишь внешняя, обманчивая целостность.

Внутри меня зияла абсолютная, леденящая душу пустота. Черная дыра, поглотившая все, что делало меня человеком.

Я больше не спускался в свой внутренний мир без крайней на то необходимости. Я боялся того, что там увижу. Идеально ровное черное стеклянное плато. Мое исполинское Древо, разделенное ровно пополам. С одной стороны — ослепительное, обжигающее тепло золотой маны Созидания. С другой — ледяной космический вакуум очищенной черной маны Разрушения.

Я приручил эту Тьму. Я очистил её от Скверны Бездны, подчинив ее своей воле. Но теперь эта первозданная, чистая Тьма жила во мне, медленно и методично замораживая мои собственные эмоции. Радость, страх, интерес к жизни, способность сопереживать — все это казалось далеким, приглушенным, словно я смотрел на мир сквозь толстое грязное стекло. Осталась только разъедающая, едкая вина. Вина, которая стала моим постоянным спутником. Она будила меня по ночам криками Мерелианы. Она душила меня днем, когда я проходил мимо обелиска во дворе. Я задыхался от ненависти к самому себе.

Колокольный звон, возвестивший об окончании лекции, ударил по натянутым нервам, заставив меня вздрогнуть. Аудитория мгновенно ожила. Студенты торопливо, почти в панике, собирали сумки, стараясь как можно быстрее покинуть помещение, не встречаясь со мной взглядом. Я не спешил. Аккуратно, механически, выверенными движениями автомата собрал свои пергаменты, выбросил обломки сломанного пера и закинул сумку на плечо.

Выйдя в просторный, залитый ярким утренним солнцем коридор Академии, я почти физически ощутил тяжелый, напряженный взгляд, устремленный мне точно между лопаток. Я не стал оборачиваться. Я знал, кому он принадлежит. И от этого становилось только хуже.

— Димитрий.

Голос Элирии звучал негромко, но в нем была та особая властная интонация, которая заставляла всех вокруг замолчать. Студенты, оказавшиеся в коридоре между нами, бросились врассыпную, словно от прокаженных, и вжались в стены.

Я медленно повернулся. Элирия стояла у высокого готического арочного окна. На ней больше не было тяжелой, подавляющей волю брони элитного боевого инквизитора. Не было фиолетового плаща с серебряной руной карающего ока, внушавшего трепет одним своим видом. Только строгий, безупречно скроенный преподавательский сюртук темно-синего цвета и простая, наглухо застегнутая белая рубашка. Ее длинные пепельные волосы, которые она всегда туго заплетала в боевую косу перед любой операцией, сейчас мягко и беззащитно спадали на плечи.

Она выглядела… обычной. Красивой, строгой, но абсолютно обыкновенной человеческой женщиной. Лишенной защиты, статуса и мощи своего Ордена. И для меня это зрелище было больнее очередного удара хлыстом.

— Профессор, — сухо отозвался я, слегка склонив голову в вежливом, формальном полупоклоне.

Элирия болезненно поморщилась, словно мое официальное обращение царапнуло ее по оголенным нервам. Она сделала неуверенный шаг навстречу. В ее глазах, всегда таких надменных, расчетливых и холодных, сейчас плескалась странная, непривычная и пугающая меня эмоция. Смесь всепоглощающей вины, материнской тревоги и отчаянного, безнадежного желания пробиться сквозь ту ледяную стену, которую я воздвиг между нами.

— Зайдешь ко мне на чай? — спросила она. Ее голос предательски дрогнул. — Я достала тот самый травяной сбор с северных склонов. Ты говорил как-то, что он помогает от бессонницы.

— У меня нет бессонницы, — ровным, совершенно мертвым голосом солгал я, глядя сквозь нее. Я не спал нормально уже почти месяц. Стоило мне закрыть глаза, как я снова погружался в вязкую, гниющую воду коллектора. — Благодарю за предложение, но мне нужно в библиотеку. Задали много дополнительного материала.

— Димитрий, пожалуйста, — она сделала еще один шаг, сократив расстояние почти до нуля, и понизила голос до отчаянного шепота. — Хватит от меня убегать. Пожалуйста. Мы нормально не разговаривали с тех пор, как… с тех пор, как ты попал в больницу. Не замыкайся в себе. Это убьет тебя быстрее, чем секта.

Я стиснул зубы так, что затрещали челюсти. Упоминание больницы было сродни тому, как если бы я повернул заржавевший нож в открытой гноящейся ране. Перед глазами мгновенно вспышкой сверхновой пронеслось воспоминание.

…Ослепительно-белый, давящий потолок секретного лазарета Инквизиции. Запах хлорки, горьких целебных зелий и едва уловимый медный привкус собственной запекшейся крови во рту. Я лежал на жесткой узкой койке, не чувствуя собственного тела ниже ключиц из-за лошадиных доз алхимического обезболивающего. Тогда, спустя трое суток после бойни, Элирия пришла ко мне в палату глубокой ночью. Она обошла сонные патрули, заперла дверь на глухой магический замок и тяжело опустилась на стул рядом с моей койкой. Она выглядела так, словно сама только что вернулась из Бездны: под глазами залегли жуткие черные тени, на скуле красовался свежий порез, небрежно стянутый маной, а руки мелко дрожали, теребя край инквизиторского плаща.

— Ты должен знать правду, мальчишка, — прохрипела она тогда, глядя не на меня, а куда-то сквозь стену, словно видела там призраков. — Ты должен знать, почему всё пошло прахом и кто за этим стоит.

Я не мог говорить. Горло саднило от крика. Я лишь смотрел на нее тусклым, потухшим взглядом, ожидая очередного удара судьбы.

— Твой друг… — Элирия судорожно вздохнула, словно ей не хватало воздуха. — Метиас был убийцей. Настоящим палачом. Не случайным фанатиком, которого мы не заметили, а идеальным инструментом, годами внедрявшимся в систему. В Академию его привел лорд Оруэлл.

Внутри меня, под слоями бинтов, все заледенело. Мой больной, одурманенный зельями мозг отказывался воспринимать эту информацию. Оруэлл? Великий Дом? Но как же зеленое пламя? Как же культ? Я вспомнил кроткую улыбку Метиаса в столовой, то, как он делился со мной хлебом, как выслушивал мои параноидальные теории о том, кто может быть убийцей. А убийца все это время сидел напротив меня. И слушал. И мысленно примерял нож к моему горлу.

— Оруэлл, этот напыщенный эльфийский ублюдок, думал, что контролирует грязь, — с горькой, злой усмешкой продолжила Элирия, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Он думал, что купил нищего студента, чтобы тот шпионил за тобой, манипулировал твоими чувствами и отрезал тебя от влияния Инквизиции. Но он оказался слепым идиотом. Метиас уже давно принадлежал Неопалимому. Он использовал ресурсы лорда, его золото, его пропуски и артефакты скрытности, чтобы безнаказанно резать глотки и готовить алтарь из твоих друзей.

Она подалась вперед, ее глаза лихорадочно блестели во мраке палаты.

— В ту ночь, когда всё случилось, наши перехватчики засекли экстренное магическое послание. Оруэлл отправил его своим теням-наемникам в столицу. Метиас перестал выходить с ним на связь, а артефакты лорда засекли всплеск некротической энергии в твоем крыле. Оруэлл запаниковал. В его послании был прямой приказ: «Найти Сосуд, ликвидировать сорвавшегося пса, замести все следы Дома». Я лично дешифровала перехват. Я всё поняла, Димитрий. Поняла, кто настоящий предатель. Поняла, что Ирэн убил тот, кому ты доверял больше всего. Я подняла по тревоге элитный ударный отряд и бросилась в подземелья…

Элирия внезапно замолчала, закрыв лицо дрожащими руками. Ее плечи судорожно вздрагивали. Впервые за всё время нашего знакомства я видел, как эта железная, непробиваемая женщина ломается на куски.

— Я опоздала на десять минут, — ее голос сорвался на отчаянный, глухой всхлип. — Всего на десять проклятых минут. Если бы я разгадала шифр лорда чуть раньше… Мерелиана была бы жива. И тебе не пришлось бы проходить через этот ад.

Я помню, как лежал тогда, чувствуя, как последняя наивная надежда на справедливость в этом мире рассыпается в прах. Оруэлл. Высокородный лорд. Из-за его грязных политических игр, из-за его маниакального желания контролировать меня, в Академию вошла Смерть. Тот, кого я считал другом, оказался серийным убийцей. И никто, кроме меня, не понесет за это настоящей расплаты.

Потому что спустя два дня после того ночного разговора в мою палату вошел следователь Трибунала. Я не слышал их разговора с Элирией — на дверь наложили полог тишины, — но я видел всё через приоткрытую щель. Я видел, как высокий, седой человек в золотой, расшитой рунами мантии Верховного Инквизитора подошел к ней. Как он брезгливо и холодно сорвал с ее груди серебряную руну. Я читал по его губам: «Вы позорите Орден. Вы допустили культ к ценному активу. Вы лишены званий, привилегий и доступа к ресурсам. Ректорат умолял оставить вас в качестве преподавателя. Для Инквизиции вы отныне — пустое место».