Илья Хан – Ты учишь меня быть (страница 10)

– Ого, вот это да, страшно было, хорошо, что пронесло, едем аккуратнее.

Я посмотрел в зеркало заднего вида. Мельком поймал взгляд Матвея, он смотрел прямо мне в глаза, отраженные в зеркале, и мне показалось, медленно кивнул. Один раз, почти незаметно, как будто ставил галочку, что принято к сведению. Это было начало. Теперь, когда на дороге происходит что-то неприятное, опасное, раздражающее, моя первая реакция – не начинать высказывать свою внутреннюю злость, а найти в зеркале его глаза. Увидеть в них спокойное, выжидающее, оценивающее внимание. И это внимание действует на меня сильнее любого крика. Оно заставляет мой мозг искать новые пути, вместо автоматического потока брани я выдавливаю из себя что-то вроде:

– Вот это поворот, нужно быть внимательнее, все хорошо, мы в порядке, главное без происшествий.

И каждый раз, произнося эту новую мантру, я вижу, как в его глазах появляется спокойное, твердое одобрение. Матвей переучил меня, без нотаций, скандалов, слез и манипуляций, просто своим существованием, своим молчаливым ожиданием того, что я могу быть лучше. Что я должен быть лучше для него и для себя.

Глава 10. Отношения с близкими и к самому себе.

Иногда вмешательство Матвея было наиболее болезненно для моего самолюбия. Потому как касалось уже не абстрактных проблем других водителей, а самого больного, самого незажившего места. Моих внутренних проблем с супругой Ариной, в те редкие дни, когда она была в офисе в городе, а не на другом конце страны.

Сценарий повторяющийся, как дурной сон: телефонный звонок, на другом конце – Арина. Обсуждение графика на следующую неделю, кто, когда заберет Матвея из школы, кто отвечает за продлёнку, кто везет на кружок, а кто – к врачу. Моя старая, укоренившаяся модель общения с ней, отравленная обидой, чувством вины и беспомощностью – это раздраженный, уставший еще до начала разговора тон. Скрытые уколы в ее адрес:

– Как всегда, Арин, все под свою удобную схему подстраиваешь.

Пассивная агрессия, замаскированная под ложную покорность:

– Делай как знаешь, мне все равно, я подстроюсь, как всегда.

Быстрое, обрывистое, неконструктивное завершение разговора:

– Да-да, я понял, договорились, пока.

И после того, как трубка брошена, долгий, тяжелый вздох и чувство, будто я только что вышел из душного, враждебного помещения. А что видел, слышал и вписывал в свою картину мир Матвей, сидя в соседней комнате и делая вид, что не слушает. Люди, которые любили друг друга больше всего на свете, которые дали тебе жизнь, могут разговаривать как чужие, холодные, озлобленные соседи. Частые конфликты, а любое обсуждение расписания – микроконфликт, невозможность договориться, найти решение, удобное для всех, – а мини-война, поле для мелких пакостей и демонстрации власти. Женщину, маму, ту, которая для него до сих пор остается воплощением нежности и безопасности, можно не уважать, можно говорить с ней свысока, раздраженно, можно пренебрегать ее мнением, если ты на нее зол. Его собственная жизнь, его расписание, его потребности уже не предмет заботы двух любящих людей, а яблоко раздора, предмет торгов, источник раздражения и взаимных упреков.

Однажды, после особенно напряженного такого разговора, из-за того, что Арина настаивала на визите к стоматологу, а у меня в этот день была важная встреча, которую на самом деле можно было перенести, я швырнул телефон на диван, как раскалённый уголь, и пробормотал сквозь зубы, думая, что Матвей в ванной:

– Вечно она со своими придумками и все усложняет.

Когда я обернулся, то увидел, что Матвей стоял в дверном проеме кухни и все слышал. В руках он держал кружку, которую, видимо, шел мыть, его лицо было серьезным.

– Папа, а что случилось?

Я задумался, конечно же Арина не виновата, она тоже работает, у нее тоже есть дела, как и у меня.

– Ты просто ничего не понимаешь в этих взрослых вопросах, – отмахнулся я, в то же время поворачиваясь к раковине, чтобы скрыть лицо.

– Нет, понимаю, – сказал он еще тише, – Она старается, я вижу это. Мама, когда меня забирает, всегда уставшая, но обязательно спрашивает, как у меня дела и слушает ответ. А ты вот злишься на нее и от злости говоришь про нее плохо. А она потом плачет, не при тебе, а когда мы одни. Говорит, что устала, что все трудно, и что ты ее ненавидишь все больше и больше, хотя она ничего плохого тебе не делает.

Точный выстрел прямо в сердце. Он не защищал ее в смысле «мама лучше», просто говорил, что видит. Факты, которых я не видел или не хотел видеть: ее усталость, ее слезы, ее ощущение, что я ее ненавижу, за ее выбор жить так, как она заслуживает, за ее работу, которую я в душе ненавидел. И этот факт звучал страшнее любого обвинения, потому что это был приговор моей зрелости, моему возрасту, к которому я пришел, но так и не научился понимать. Я не нашел, что ему ответить, просто стоял, ухватившись пальцами за холодный край раковины, глядя в сливное отверстие, в котором крутилась капля воды. И пока не стало слишком поздно для нас с Ариной, решил постараться изменить это в себе, построить и выстроить все заново. Теперь, когда звонит Арина, и нам предстоит, возможно, какая-то неприятная тема, из-за которой мы можем поругаться, я первым делом смотрю на Матвея. Он больше не должен был слышать, как ругаются родители. Если он в той же комнате, то беру телефон и выхожу в коридор, на балкон, в ванную. Но даже за закрытой дверью я помню его слова, помню, как он сказал, что мама потом плачет. И мой тон меняется сам по себе. Потому что я больше не просто обиженный муж, чувствующий одиночество без нее, я еще и отец. И где-то там, за стеной, или в соседней комнате, сидит наш сын. Который оценивает сейчас не мое право на обиду, не справедливость моих претензий, а мое умение быть цивилизованным, быть взрослым. Быть тем, кто может отделить личные раны от родительских обязанностей. Он научил меня этому, и наши разговоры с Ариной стали другими, деловыми, конкретными, спокойными. Иногда, в хорошие дни, даже доброжелательными. Потому что я начал представлять себе, как он, слушая нас – а он всегда слушает, я это знаю, – мысленно ставит галочки в невидимом блокноте: что папа был справедлив, папа выслушал, папа предложил вариант, папа не перешел на личности, не стал язвить. Его молчаливая, невысказанная оценка стала для меня важнее, чем сиюминутная сладость выплеснуть свою обиду на нее. Он заставил меня вырасти, в самом главном, в умении оставаться человеком, когда больно.

Трудный период в нашей семье, частые ссоры начали сказываться и на моем психологическом состоянии. Теперь я ненавидел свое тело. После погружения в пучину стресса, саморазрушающего поведения, ночных сидений за компьютером, играми и питания фастфудом, я растолстел. Набрал лишних, наверное, килограммов пятнадцать. Мышцы, когда-то упругие, обвисли, дыхание стало тяжелым, как после подъема по лестнице. Я перестал заниматься спортом совсем. И, что самое главное, я постоянно, изо дня в день, говорил об этом вслух, без умолку, как заведенный:

– Вот я толстый, как хрюшка, посмотри на этот живот, кошмар, дряхлею, старость не радость, скоро развалюсь окончательно.

Это была моя привычная, самоуничижительная мантра. А что видел, слышал и усваивал Матвей? Тело – мой враг, источник стыда, неудобства, отвращения к самому себе. Мужская зрелость – не расцвет силы, а неуклонный упадок, дряхление, потеря формы. Заботиться о своем теле, любить его, развивать не нужно, не модно, не по-мужски, а презирать его и смиряться с распадом нормально. Папа не уважает сам себя, значит, и меня, свое продолжение, он, наверное, тоже не будет уважать, когда я вырасту и стану таким же.

Матвей это видел, и его подсознание начало пытаться спасти меня. Он приглашал меня на прогулки. Но не так, что «пойдем гулять, тебе нужно двигаться», нет, он придумывал причины. Блестящие, неотразимые, детские причины, в которых я был нужен как соратник, эксперт, помощник.

– Пап, мне в школе задали проект про деревья в нашем парке. Нужно определить пять разных видов, собрать листья, осмотреть кору. Я один не справлюсь, там много непонятного, поможешь, пойдем в субботу?

Как я мог отказать, это же учеба, это важно. И мы шли, прогулка растягивалась на два часа. Он задавал вопросы, я, к своему удивлению, вспоминал кое-что из школьной ботаники. Мы искали, спорили, смеялись. Потом, через пару недель, он забывал сесть на автобус, возвращаясь из школы, и звонил:

– Пап, автобус только что ушел, а следующий через 40 минут. Сможешь пешком дойти до середины пути, а я тебе навстречу, заодно прогуляемся. И мы шли навстречу друг другу, встречались на полпути и шли домой вместе, разговаривая. Потом он нашел на балконе мой старый, полуспущенный футбольный мяч.

– Пап, давай просто побросаем его во дворе, я хочу потренировать точность паса.

И мы выходили. Сначала на пять минут, потом на двадцать. Потом я, запыхавшись, садился на лавочку, а он подбегал,

– Все хорошо? Давай еще немного, ты же сильный, ты же меня всегда легко поднимал.

Он никогда, ни единым словом, ни одним взглядом, не намекал, что нужно похудеть. Он никогда не говорил о моем теле как о проблеме, а создавал вокруг меня условия, где движение, активность, физическое усилие были естественными, необходимыми, встроенными в ткань нашего общего дела, нашего общения, нашей дружбы. А кульминация наступила в одно утро. Я стоял перед зеркалом в ванной, готовясь к работе, и, как обычно, с отвращением разглядывал свое отражение, мысленно ругая себя за вчерашнюю пиццу. Он зашел почистить зубы, встал рядом со мной у раковины. Посмотрел на мое отражение, потом на меня. И сказал: