Илья Хан – Ты учишь меня быть (страница 9)

Вот он сидит на полу, посреди моря деталей лего, с упоением сооружая космический корабль будущего или очередного динозавра. Я, только что переступив порог дома, сбрасываю на тумбу ключи, тяжело вздыхаю и, еще даже не сняв пальто, произношу в пространство сдавленным, полным бессильной злобы голосом:

– Очередной идиотский день, просто руки опускаются, все валится из рук, а эти идиоты еще…

Я не обращаюсь к нему, я даже не думаю о нем в этот момент, я просто выдыхаю в пространство нашего дома всю накопившуюся за день горечь, усталость, унижение и говорю вслух, что думаю. И внезапно вижу, как его спина, секунду назад расслабленная и счастливая, вдруг замирает. Не резко, а почти незаметно. Он не оборачивается, не спрашивает, что случилось? Он просто замирает, его маленькие пальцы, только что ловко соединявшие детальки, останавливаются в воздухе, затем медленно опускаются. Плечи его, такие узкие, такие беззащитные, съеживаются, поднимаются к ушам. Он не плачет, не протестует, а просто вбирает в себя весь мой негатив, мой стресс, мою картину мира, где правят бал идиоты и где все валится из рук. И в этот миг я не воспитал его, я не дал ему урок стойкости или философского отношения к трудностям. Я дал ему кирпичик, грязный, кривой, отравленный кирпич, где взрослая жизнь – безнадежная борьба с идиотами. И он уже взял этот кирпичик и начал встраивать его в фундамент своей формирующейся картины мира, в стену своих будущих ожиданий от жизни. Матвей проверяет каждую мою фразу на соответствие практике с точностью лазера. Каждое торжественное, что сын, нужно всегда говорить правду, честность – фундамент личности, проверяет на соответствие моему вранью по телефону, где я говорю коллегам, что уже почти доехал, просто пробка небольшая, хотя на самом деле я еще даже обувь не надел. Каждое мое пафосное «нужно уважать других, не важно, кто они» – на соответствие моему презрительному фырканью вслед уборщице в подъезде или ядовитому комментарию о глупой «блондинке» за рулем, мелькнувшей в окне. Центральный парадокс, который он мне открыл, это то, что чтобы изменить что-то в нем, я должен сначала измениться сам. И не потом, не когда-нибудь, не когда у меня будет время, силы, настроение, а именно сейчас, в эту секунду. Потому что он не будет ждать, он запоминает все сейчас. Он учится на моей жизни и на моем поведении. Нельзя требовать от него дисциплины и собранности, если мой собственный день – хаотичный водоворот авралов, навалившихся из-за моего же неумения планировать и расставлять приоритеты. Бесполезно рассуждать о важности чтения и познания мира, если единственный текст в моих руках – бесконечно листаемая, высасывающая душу лента новостей в телефоне. Невозможно воспитать в нем уважение к женщинам, достоинство, рыцарское отношение, если он слышит, как я раздраженно бурчу что-то о бабах на работе или пренебрежительно отмахиваюсь от предложений и мнений его тети, сестры Арины. Ведь это я – главный инструмент, который должен был высекать из мрамора его личность. Но оказалось, что инструмент этот тупой, ржавый, со сбитыми настройками, с трещиной в самой важной части. И мой строитель, не говоря ни слова, взялся за мой ремонт.

Глава 9. Психология подражания, или почему он копирует даже то, что мне не нравится в себе самом.

Мне пришлось лезть в интернет и искать научные статьи, для того чтобы понять механизм. Почему Матвей делает то же, что я делаю, а не то, что я говорю ему делать, и почему мои красивые слова разбиваются о скалу моих некрасивых поступков? Из статей и публикаций я узнал о зеркальных нейронах. Оказалось, что это настоящее биологическое оружие, которое природа вложила в моего сына. И он, сам того не ведая, использует его против моей же лжи и лицемерия. Его мозг устроен так, что, когда он видит, как я действую, определённые нейроны в его коре возбуждаются ровно так же, как если бы он совершал это действие сам. Это не сознательное «хочу быть как папа», а встроенная, аппаратная, неконтролируемая симуляция. Его нервная система буквально проживает мой опыт. Когда он видит, как я, столкнувшись с внезапной поломкой крана на кухне, сначала впадаю в ступор, затем разражаюсь потоком мата, бью кулаком по столу, а уж потом, с тяжелым вздохом, иду за инструментом, мозг Матвея проигрывает эту модель от начала до конца. Сначала стресс, потом паника, агрессия вербальная или физическая, выплеск эмоций и потом вынужденное действие. И эта последовательность записывается на самый глубинный уровень. Когда он видит, как я, поссорившись по телефону с кем-то из клиентов, заканчиваю разговор резким «ладно, давайте позже», бросаю трубку, лицо мое искажено гримасой раздражения, и я иду на кухню, хлопаю дверцей холодильника, наливаю себе воды и пью ее большими глотками, глядя в одну точку, его зеркальные нейроны фиксируют, как конфликт, потом агрессивное, неконструктивное завершение, физическая изоляция, попытка запить стресс. И это становится его внутренней реакцией на стресс. Матвей учится жить, наблюдая за мной в режиме реального времени, двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю. В быту, в стрессе, в радости, в скуке. Я для него живое, интерактивное, полнометражное учебное пособие под названием «взрослая жизнь», инструкция по применению. И самое ужасное, самое позорное, что осознание пришло ко мне поздно, я долгое время даже не подозревал, что являюсь таким пособием. Я свято верил, что воспитываю его словами, теми самыми умными словами из книг, где подробно писали, что очень важно то, что я говорю. А он, оказывается, все это время воспитывался моими поступками, интонацией, вздохами. Тем, как я ношу носки, как я разговариваю с кошкой, как я ем суп. Мой сын, сам того не ведая, стал путешественником, а я диким непредсказуемым племенем под названием «взрослый мужчина», которое он прилежно изучал методом включенного наблюдения. И его заметки, если бы я мог их прочитать, повергли бы меня в глубочайший стыд. Например, моя старая, отлаженная годами модель, которую он наблюдал сотни раз, когда я был чем-то возмущен, находясь за рулем автомобиля. Резкий, панический удар по тормозам, мое тело инстинктивно вскакивает на сиденье. Рука сама по себе бьет по рулю серией коротких, яростных ударов. Из горла вырывается крик и вопль.

– Ааа, идиот, слепой козел, ты куда прешь, мать твою.

Глаза расширяются, зрачки сужаются, в висках стучит кровь. Я продолжаю ехать, но следующие пять, десять, иногда пятнадцать минут мое сознание занято только этим. Я бормочу под нос продолжение ситуации, проклинаю не только этого водителя, но и ГАИ, которые выдали ему водительское удостоверение, и дорожных строителей, и мэра города, и погоду. Я мысленно разворачиваю фантастические сценарии мести. Весь мой вечер, все мое внутреннее пространство отравлено этим тридцатисекундным эпизодом. А что видел, слышал и, самое главное, чувствовал Матвей, сидя на заднем сиденье? Что мир опасное, враждебное место, где тебе постоянно что-то угрожает. Другие люди по умолчанию идиоты и козлы, их намерения злы, а ошибки непростительны. Неприятное, но мелкое событие имеет силу на сто процентов разрушить внутреннее равновесие взрослого, сильного мужчины. Эмоциями полностью управляют внешние обстоятельства, ты раб ситуации. Нормальная реакция на фрустрацию – ярость, агрессия, вербальная, а в жестах почти физическая. Взрослый мужчина в стрессе ведет себя не как разумное существо, а как раненое, загнанное в угол животное, которое только и может, что рычать и биться.

И как-то Матвей начал тихо, методично, без единого упрека исправлять эту записанную во мне программу. Однажды, после особенно яркой моей истерики в пробке, к этому моменту я уже даже не замечал его присутствия, настолько привык выплескивать все наружу, наступила тишина. Мы доехали до дома, заглушили двигатель, затем он тихо, но очень четко спросил с заднего сиденья:

– Пап, а если бы ты был тем водителем? Ты же иногда тоже ошибаешься за рулем. Помнишь, в прошлом месяце ты не заметил знак. Может, он просто не увидел нас или у него в машине плачет ребенок, и он очень спешит к врачу, или ему самому вдруг стало плохо с сердцем?

Я обернулся, у меня уже готов был на языке мой стандартный, раздраженный ответ, что да какая разница, тот нарушил правила и создал опасность. Но я увидел лицо Матвея, он не был испуганным, осуждающим, а был задумчивым и серьезным. Он не защищал того незнакомца, а ждал объяснение. Проявлял то, чего у меня в тот момент не было ни капли, – эмпатию и простое человеческое любопытство. Я не смог высказать свою отравленную фразу, а просто выдохнул и сказал, что

– Не знаю, Матвей, все возможно.

– Прости, я просто подумал и решил спросить, – так же тихо заключил он и вышел из машины.

Его вопрос засел во мне как заноза в чувствительном месте и начал тикать тихим, но неумолимым тиканьем совести. Следующий инцидент случился через неделю. Опять резкое перестроение, опять визг тормозов. Мой рот уже открылся, язык уже приготовился выдать заученную тираду. И в этот миг, как вспышка, в голове пронеслось, что может, правда, у него в машине плачет ребенок и ему действительно важно проехать именно сейчас. Я захлопнул рот и сглотнул. Сделал неестественно глубокий, с присвистом вдох. И сказал вслух, больше для себя, чем для Матвея,