Илья Хан – Сципион Африканский. Щит и меч Рима (страница 20)

Публий слушал, кивал, цитировал по памяти греческих поэтов, но в душе его бушевали другие бури. Образ Аврелии был для него частью новой сущности, источником, из которого он черпал силы, и одновременно незаживающей раной. Попытка загнать этот ураган чувств в сухие рамки разумного спокойствия казалась ему предательством. Как можно отвергнуть представление о боли, когда эта боль живет в каждом ударе сердца, напоминая о не случившемся рае? Единственным спасением, местом, где он мог выплеснуть накопившееся напряжение, обуздать свою тоску, стало Марсово поле. Этот огромный луг за Северной стеной, посвященный богу войны Марсу, был настоящим сердцем военной и атлетической подготовки римской молодежи. Здесь, под пронзительный свист ветра с Тибра и отрывистые команды инструкторов, Публий чувствовал себя свободнее. Здесь не нужно было говорить, не нужно было думать, а нужно было действовать, двигаться. Именно здесь, спустя несколько месяцев после возвращения из Лация, должны были пройти масштабные конные учения для молодых патрициев его круга. Это было уже не просто состязание или тренировка, а демонстрация доблести и мастерства перед лицом всего римского общества. На трибунах, сколоченных из свежего дерева, собирались сверстники и опытные воины, оценивающие будущих командиров. Были и восторженные, пытливые взгляды матрон, искавших выгодные партии для своих дочерей. Публий, конечно же, тоже очень ждал эти учения и надеялся на свою победу.

Утро выдалось ясным и прохладным. Погода над извилистой лентой Тибра была свежей и прозрачной, но уже предвещала иссушающий зной августовского дня. Марсово поле, обычно пустынное в ранние часы, сегодня кипело жизнью, напоминая муравейник, потревоженный палкой. Сотни юношей в коротких, практичных туниках натирали тела оливковым маслом, чтобы пыль меньше липла к коже, разминали мышцы, проверяли сбрую и оружие. Блестели на солнце отполированные до зеркального блеска медные нагрудники и шлемы, ржали нетерпеливые, горячие кони, взбивая копытами утоптанную землю. Загорелые, покрытые шрамами инструкторы – ветераны десятков кампаний в Галлии и Иллирии – похаживали между рядами, покрикивая на нерасторопных и кивая с редким одобрением самым умелым и перспективным. В воздухе витала смесь запахов конского пота, кожи, масел, пыли, запаха соревнования, амбиций и юношеского тестостерона.

Публий стоял в стороне от общего гула, рядом со своим конем. Это был молодой, норовистый и гордый жеребец по кличке Аквило – северный ветер. Гнедой масти, с гривой и хвостом черными, как смоль, и аккуратной белой звездочкой на лбу, он был подарен отцом в надежде, что укрощение строптивого животного закалит характер сына, научит его властвовать над другими и над самим собой, над своим телом. Аквило был очень своеволен и не терпел фамильярности, сбрасывал неопытных или неуверенных седоков, кусался и лягался, если к нему подходили сзади. Но Публию в нем с первого дня нравилась эта дикая, неукротимая энергия. Между ними установилось хрупкое перемирие, основанное на взаимном уважении и силе.

– Ну что, Сципион, смотри, твой дикарь сегодня опять осрамит твой род перед всем Римом, – раздался рядом знакомый насмешливый голос. Это был его кузен, Назика, уже сидевший в седле своего идеально выезженного вороного жеребца по кличке Нокс – ночь. Назика выглядел картинкой из учебника по военному делу: собранный, уверенный, его поза была безупречна, а доспех, в отличие от простой туники Публия, сиял медью, начищенной рабом до ослепительного блеска.

– Аквило не осрамит никого, кто будет обращаться с ним как с равным, а не как с рабом, – парировал Публий, не отрываясь от проверки подпруги, убеждаясь, что она не перетянута и не болтается.

– Равным? – Назика фыркнул, и его конь, словно вторя хозяину, беспокойно переступил с ноги на ногу. – Конь всего лишь орудие, Публий, как меч или копье, его нужно подчинить, сломать его волю, если нужно, и заставить служить тебе. В этом суть власти над ним.

– Некоторых ломать нельзя, Назика, – тихо произнес Публий, глядя в умные, полные огня глаза Аквило. – Их можно только приручить, заслужить доверие, и тогда они станут тебе опорой.

– Философия, почерпнутая у твоего греческого учителя Лисия? – усмехнулся Назика, поглаживая шею своего коня, который стоял не двигаясь, как статуя. – Запомни, кузен, на поле боя, когда вокруг свистят стрелы и ревут варвары, тебе понадобится не доверие, а беспрекословное, мгновенное послушание. Твоя жизнь будет зависеть от того, повернет ли твой конь по первому щелчку языком или задумается о твоих чувствах. Ладно, удачи тебе и твоему коню. Постарайся не сломать шею в первой же скачке, было бы досадно лишиться наследника Сципионов так глупо.

В этот момент резкий, пронзительный звук серебряной трубы прорезал воздух, заставляя вздрогнуть и людей, и лошадей. Начиналось. Первым испытанием была группа скачек на скорость по прямому, отмеренному колышками участку. Около тридцати всадников, выстроившись в неровную линию, по второму сигналу трубы ринулись вперед. Копыта подняли в воздух густые тучи едкой пыли, сквозь которую с трудом можно было что-то разглядеть. Крики зрителей, подбадривающих своих фаворитов, слились в единый, оглушительный гул. Публий и Аквило рванули с места резво, даже слишком. Жеребец, почуяв азарт, запах сотен других лошадей и возбужденные крики, попытался сразу взять власть в свои зубы. Он понес, закусив удила, выгнув шею дугой, не боясь сбросить седока и мчался куда глаза глядят. Публий, стиснув зубы, всей тяжестью тела и силой рук пытался его сдержать, вернуть под контроль. Они пришли к финишу в середине группы, оба взмыленные, злые и испытывающие глухое раздражение друг к другу. Публий чувствовал, как горят его ладони, содранные жесткими поводьями, а в ушах стоял звон.

– Ну что, видел? – крикнул ему Назика, легко подъехав на своем вороном. Его конь дышал ровно и спокойно, будто только что вышел из конюшни, а не промчался на предельной скорости. – Где твое доверие? Он тебя чуть не вышвырнул из седла в первую же минуту. Еще бы чуть-чуть, и ты кубарем катился бы по пыли, к восторгу всей толпы.

– Он испугался всеобщей суеты, уверен, такое не повторится, – отрезал Публий, сплевывая на землю горькую от пыли слюну.

Следующим этапом была гонка колесниц. Нужно было на полном скаку объехать змейкой ряд деревянных мет, не задев их, продемонстрировав владение конем и чувство дистанции. Назика выступил безупречно, как по нотам. Его Нокс, плавно, почти танцуя, огибал препятствия, сохраняя ритм. Зрители, среди которых Публий заметил высокую, прямую фигуру своего отца, стоявшего в тени полосатого навеса с группой важных сенаторов, одобрительно гудели. Назика закончил дистанцию, поднял руку в приветственном жесте, и его конь замер, как вкопанный. Настала очередь Публия. Он глубоко вздохнул, пытаясь унять легкую дрожь в руках и вытереть ладони о бедра туники. Он посмотрел на длинные, чуткие уши Аквило, напряженно вслушивающиеся в каждый звук, на играющие под тонкой кожей мускулы его крупа. Чтобы успокоиться, он вспомнил лицо Аврелии, ее слова о дикой душе.

– Хорошо, – мысленно сказал он коню, отбрасывая прочь все советы инструкторов и насмешки Назики. – Ты не хочешь подчиняться, и я не хочу заставлять. Давай просто сделаем это вместе. Как два друга, бегущих по одному следу, понимающих всё без слов.

Аквило, к его удивлению, отозвался настороженным, внимательным взглядом. Они рванули к первой метке. Жеребец нёсся, как ураган, его движения были резки и полны дикой энергии. Но на первом же крутом повороте Публий, вместо того чтобы грубо тянуть поводья на себя, интуитивно перенёс вес тела, сжал бёдрами потные бока коня, послав ему едва уловимое, но чёткое сообщение: «Поворачивай со мной». Аквило откликнулся. Он вписался в поворот резко, с сильным креном, но чётко, лишь на мгновение задев мету копытом и подняв небольшой фонтан пыли. Это было уже небольшой победой. Они пронеслись по всей дистанции, далеко не идеально, но с притягательной грацией, которая вызвала удивлённые возгласы некоторых. Главное, самое зрелищное и опасное испытание ждало впереди. Оно называлось «Бой с троянским конем». На поле выкатили огромное, грубо сколоченное из брёвен подобие коня на низких, неуклюжих колёсах. От его боков и спины во все стороны торчали соломенные манекены, изображавшие вражеских солдат. Задача была сложной: на полном скаку приблизиться к этому сооружению, поразить копьём или затуплённым мечом как можно больше противников, ловко увернуться от ответных ударов, которые имитировались тяжёлыми мешками с песком, раскачивавшимися на верёвках, как маятники, и резко отскочить, не подставив спину. Это было упражнение на ловкость, хладнокровие, мгновенную реакцию и на полный контроль над животным, которое должно было без страха подходить к громоздкой, страшной конструкции и беспрекословно повиноваться самым резким командам. Назик снова показал высший класс. Его Нокс подводил его к нужным целям, замирал на долю секунды, необходимой для точного удара, и так же легко, почти танцуя, уходил от раскачивающихся мешков. Зрители аплодировали, а сенаторы под навесом одобрительно перешептывались. Наконец, настала очередь Публия. Он въехал на стартовую позицию. Аквило нервно переступал с ноги на ногу, фыркал, чувствуя напряжение и странный запах краски от деревянного чудовища. Публий наклонился, приласкал его шею, почувствовав, как под тонкой кожей бьётся пульс.