Илья Хан – Сципион Африканский. Щит и меч Рима (страница 22)

– Ну что, Сципион, – проворчал Тит, вращая плечом и щелкая шеей, его маленькие, глубоко посаженные глаза с презрением скользнули по фигуре Публия, – покажешь нам сегодня еще свои фокусы с лошадьми? Поскачешь на щите, может быть? Только здесь, голубчик, не на чем будет ускакать. Здесь только земля, меч и я. Учти, поддаваться не собираюсь.

Публий не ответил, сделал глубокий вдох, пытаясь войти в то же состояние сосредоточенности, что помогло ему слиться с Аквило. Но здесь, на земле, с оружием в руках, все было иначе. Там был партнер, пусть и строптивый, с которым можно было найти общий язык. Здесь был противник. Чужой, враждебный, желающий покалечить, унизить, доказать свое превосходство. Первый раунд был полной катастрофой. Публий пытался действовать расчетливо, парировать, изворачиваться, использовать технику, которой его учили. Но Тит с первой же секунды обрушился на него, как лавина, сметающая все на своем пути. Деревянный меч, словно дубина, обрушился на его щит с такой чудовищной силой, что Публия отбросило на два шага назад, а по руке, держащей скутум, пробежала онемевающая, пронзительная боль, от которой свело пальцы. Второй удар, третий… Публий отступал, его защита была хаотичной, лишенной всякой системы. Он пропустил удар по ребрам, потом по бедру. Боль была острой, жгучей, он слышал одобрительные возгласы сторонников Тита, видел их ухмылки и разочарованное тех, кто ждал от него нового чуда.

– Сципион! – рявкнул инструктор, старый центурион с обрубком уха, – Ты что, на параде в честь Флоры? Бей, черт тебя дери, он же тебя, как девчонку, по всему полю гоняет.

Публий, конечно же, хотел действовать в ответ, но просто не мог. Между раундами он стоял, опершись на колено, тяжело дыша, чувствуя, как по всему телу растекаются горячие волны боли от ушибов. Сквозь звон в ушах он услышал шаги Назики, проходящего мимо, тот бросил ему через плечо с ледяной издевкой: «Что, твои боги покинули тебя? Кончились фокусы? Здесь, братец, нужна римская сталь, а не конские ужимки. Посмотрим, как ты теперь выкрутишься».

Второй раунд был немногим лучше. Тит, уверенный в себе и своей силе, играл с ним, как кот с мышью. Его удары стали еще тяжелее, его ухмылка шире и оскорбительнее. Он явно наслаждался моментом, демонстрируя всем, что «чудо» Сципиона лишь случайность, а в настоящем, суровом мужском деле ему нет места. Публий, пытаясь собраться, пропустил очередной сокрушительный удар по шлему. Дерево оглушительно, с металлическим отзвуком треснуло о медную пластину. В глазах помутнело, взорвалось сонмом искр, в ушах зазвенело, заглушая все остальные звуки. Он едва удержался на ногах, пошатнувшись и чуть не уронив щит. Сквозь нарастающий шум в голове он едва разобрал голос инструктора: «Сципион, соберись, твою мать, не опозорь свой род окончательно». Публий видел, как его отец, наблюдавший с дальнего края поля в окружении других военачальников, холодно отвернулся и о чем-то заговорил с одним из военных трибунов, демонстративно прекратив наблюдение. В начале третьего, решающего раунда, когда Тит, разъяренный самим фактом сопротивления, ринулся в финальную атаку с единственным намерением покончить со всем разом, для Публия время как будто замедлилось. Тит, с коротким, звериным рыком, занес свой тяжелый, дубовый меч для мощного, рубящего удара сверху, удара, который должен был сломать защиту, выбить оружие и убить противника. Публий почувствовал спокойное безразличие. Пустое, как бездна, и в той же мере точное, безошибочное. Его разум вдруг пронзила ледяная игла ясности. Все мысли остановились, все чувства испарились, не осталось ничего. Он увидел траекторию удара Тита. Он видел ее как совокупность массы, ускорения, инерции, точки приложения силы. И он понял единственно возможный идеальный ответ, единственное движение, которое требовалось совершить сейчас. Его собственная рука с мечом двинулась навстречу. Но это не было только его движение, как будто чья-то воля рассчитывала угол, скорость и точку соприкосновения, и эта воля принадлежала не ему. Он парировал удар с такой легкостью, будто отводил в сторону надоедливую ветку, а не останавливал сокрушительный размах противника. И в этот самый миг, когда его учебный клинок встретил клинок Тита, Публий почувствовал запах крови. Но не своей и не крови Тита. А незнакомой, чужой, далёкой. Запах тысячи битв, миллионов смертей, запах, исходивший из глубины веков, из самых основ мироздания, где царил один лишь закон, убить или быть убитым. Это был запах самого бога Марса, бога войны, для которого сражение – работа и сама его суть. Тит, от удара, парированного с невероятной легкостью, на миг застыл в полном изумлении. Его защита на мгновение открылась, и тело Публия, все еще ведомое чужой волей, среагировало само. Его деревянный меч, описав короткую дугу со всей силы вонзился в незащищенный бок Тита, точно между ребер, туда, где лежал кратчайший путь к сердцу и легким. Тит издал сдавленный, хриплый звук и выпустил из ослабевших рук меч и щит, которые с грохотом упали на землю, схватился за бок и, скрючившись, рухнул на колени, давясь кашлем, его лицо побелело, как мел, от шока и боли. Публий стоял, тяжело дыша, глядя на корчащегося от боли Тита. Деревянный меч выпал из его руки, Публий чувствовал тошноту и страх. Инструктор, первым опомнился и подбежал к Титу, помогая ему подняться. Тит, все еще не мог выпрямиться, с трудом переводил дыхание. Когда он поднял голову и его взгляд встретился со взглядом Публия, в его глазах не было ни злости, ни даже обиды, было только удивление.

– Поединок окончен! Победа за Сципионом! – прокричал инструктор. Публий повернулся и, не глядя ни на кого, пошел прочь с поля, оставляя за спиной гул нарастающих обсуждений. Аплодисментов в этот раз не было. Он прошел мимо того места, где стоял его отец, который смотрел на него, но не подходил. Вернувшись домой, в прохладную тишину родового особняка, Публий не пошел в свои покои, а вместо этого спустился в пустой, наполненный сумраком атриум и сел на холодную мраморную скамью у имплювия, глядя на черную, неподвижную воду, в которой тускло уже отражались редкие звезды, видные через отверстие в крыше. Дрожь, пробегавшая по его телу, все не проходила. Он поднял руки перед лицом, разглядывая их при слабом свете вечерней лампады. Это были его руки, но сегодня, совсем недолго, ими двигало нечто иное или кто-то иной.

*****

Прошло несколько недель после поединка с Титом Квинкцием. Синяки и ссадины сошли, оставив после себя желтоватые тени на коже, тренировки на мечах он забросил, вызывая недоумение и насмешки сверстников. Его спасением стали долгие, уединенные верховые прогулки за городскими стенами, где только фырканье Аквило, стук копыт по твердой земле и пронзительный свист ветра в ушах могли хоть как-то заглушить странный шепот в голове, который Публий пока не мог понять, но догадывался, что это был шепот богов.

Однажды утром, за завтраком, состоящим из простого хлеба, оливок и сыра, Публий старший прервал молчание:

– Сегодня в базилике Порция слушается дело Луция, твоего двоюродного дяди. Его обвиняют в присвоении средств, выделенных на восстановление флота после прошлогодней бури у Липарских островов. Сумма значительная, обвинитель – народный трибун Гай Фламиний. Человек нового склада ума, амбициозный, с языком, подвешенным к золоту, как поговаривают. Ты тоже придешь и чтобы без опозданий.

Это был не вопрос, а приказ, Публий подумал, что отец хочет продемонстрировать подрастающему наследнику судебную процедуру, и чтобы Публий начал понимать систему и мог себя защитить. Базилика Порция, одна из первых в Риме, несмотря на свой уже не самый молодой возраст, была полна до отказа, словно перезрелый плод, готовый лопнуть. Обстановка внутри гудела, как растревоженный улей, от возбужденных голосов патрициев в белоснежных тогах, всадников в пурпурных каймах, простых граждан в потертых туниках, пришедших поглазеть на зрелище – публичную казнь репутации. Витал запах толпы, едкая смесь человеческого пота, чесночного дыхания, дешевого вина и воска от писцовых табличек, который смешивался с холодным, пыльным запахом мрамора и ощущением власти, что витала под сводами. Публий, стоя в самом конце зала, за последними рядами зрителей, прислонившись к прохладной стене, чувствовал себя неуместно. Он был слишком юн, чтобы иметь право голоса, слишком малозначителен, чтобы его мнение что-то весило в глазах этих взрослых, серьезных мужчин. Он был здесь тенью своего отца, который занял место в первом ряду, среди прочей знати, его спина была пряма, как лезвие, а лицо каменным. На возвышении, в креслах из пожелтевшей слоновой кости, восседали судьи, почтенные, обремененные годами и властью сенаторы. Слева от них, на низкой платформе для ораторов, стоял обвинитель, Гай Фламиний. Молодой, энергичный, с гладко выбритым лицом и густыми, тщательно уложенными волосами. Он был облачен в безупречно белую тогу, и его голос, громкий, поставленный, отточенный на бесчисленных сходках на Форуме, лился, как бурный, мутный поток, сметающий все на своем пути.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».