Илья Хан – Сципион Африканский. Щит и меч Рима (страница 21)

– Теперь или никогда, друг, – прошептал он. – Покажем, что значит быть свободными.

Они понеслись. Ветер засвистел в ушах, заглушая все остальные звуки. Публий забыл о зрителях и обо всем вокруг. Весь мир сузился для него до трепетавшего под ним могучего тела коня и до деревянного чудовища впереди. Он действовал, полагаясь на реакцию, на животное чутье, о котором говорила Аврелия. Аквило, ведомый едва уловимыми смещениями веса тела седока, легчайшими движениями повода, резко бросался в сторону, к цели. Публий наносил удар, и они отскакивали. Пыль стояла таким столбом, что их почти не было видно. Они работали как одно целое, наверное, как мифический кентавр. Снова не идеально, не без ошибок, но яростно, синхронно, понимая друг друга.

И вот, на самом сложном, финальном участке, когда нужно было, поразив манекен справа, резко, почти под прямым углом, уйти от тяжелого мешка с песком, качавшегося слева, Аквило, делая резкий, почти акробатический разворот, на полном скаку его переднее копыто со всего размаха наступило на незаметный, но крепко сидящий в земле камень, торчавший из утоптанной земли. Это была одна, единственная, роковая доля секунды. Могучий жеребец, несущий на себе вес всадника и доспехов с огромной скоростью, споткнулся. Его тело резко, неудержимо пошло вперед, к земле. Раздался испуганный всхрап, полный ужаса и боли. По всему Марсову полю пронесся единый, замирающий, леденящий душу вздох толпы. Даже Публий старший, стоявший с серьезным лицом, непроизвольно сделал шаг вперед, к краю навеса, и его пальцы с такой силой впились в край дорогой тоги, что костяшки побелели. Падение казалось неминуемым, любой другой, даже самый опытный всадник, уже кубарем полетел бы через голову коня, с разбитыми ребрами, сломанной ключицей или того хуже. Но с Публием в тот миг произошло нечто, что не поддавалось законам физики. Он не просто вцепился в гриву или вжался в седло, пытаясь удержаться. Его бедра, как тиски, сжали бока Аквило, корпус, как тростник на ураганном ветру, инстинктивно сместил центр тяжести, компенсируя падение. Публий почувствовал толчок мышц коня, его попытку выправиться, и его собственное тело ответило на эту попытку. Аквило, почувствовав инстинктивную поддержку, идущую от седока, сгруппировался с невероятной, отчаянной силой. И не упал, а совершил почти акробатическое усилие, оттолкнувшись от земли другими тремя ногами, и, спотыкаясь, качнувшись, почти коснувшись могучим грудным мускулом пыльной земли, он выправился. И когда конь, выравниваясь, еще не успел сделать и шага, Публий, все еще движимый по инерции, выхватил из ножен тренировочный гладиус и на полном ходу, почти лежа на шее Аквило, плашмя, но сокрушительно ударил по последнему соломенному манекену. Солома с хрустом разлетелась в стороны. Они пронеслись еще с десяток шагов, прежде чем Публий, уже возвращая себе контроль, смог осадить взмыленного, дрожащего, покрытого белой пеной, но на удивление послушного жеребца. Он сидел в седле, сам дрожа от выброса адреналина, его грудь вздымалась, как кузнечные меха, сердце стучало где-то в горле, заглушая все звуки. Он огляделся, медленно приходя в себя. На Марсовом поле стояла тишина. Все замерли, как в немой сцене. Инструкторы смотрели на него с открытыми ртами, юноши с выражениями шока, матроны с любопытством. Даже Назика смотрел на него, забыв о насмешках, с глубоким изумлением. Потом тишину взорвали аплодисменты. Сначала редкие, неуверенные, потом нарастающие, крепнущие, переходящие в сплошной, громоподобный гул оваций. И звучали они как признание чего-то выходящего за рамки обычного мастерства, они увидели чудо. Публий медленно повернул Аквило и шагом направился к тому месту, где стоял его отец. Публий старший вышел ему навстречу, отойдя от группы сенаторов.

– Встань, – сказал он спокойно, когда Публий, спрыгнув с коня на одеревеневших ногах, по привычке хотел преклонить колено.

Публий с трудом выпрямился, глядя отцу прямо в глаза, пытаясь прочитать в них хоть что-то.

– Объясни, – коротко, без предисловий, приказал Публий старший.

Публий задумался. Как объяснить необъяснимое? Как описать словами то, что он на несколько секунд перестал быть Публием Корнелием Сципионом и стал единым существом с конем.

– Я не знаю, отец, – честно выдохнул он. – Конь споткнулся, я почувствовал его падение, его страх и просто не дал ему упасть. Вернее, наверное, мы не дали друг другу упасть каким-то чудом.

Отец медленно перевел взгляд на Аквило, который, тяжело и прерывисто дыша, опустил голову и ткнулся горячей, мокрой мордой в плечо Публия, издав тихий, хриплый звук, нечто среднее между фырканьем и стоном.

– Старый Мамерк, – тихо, так, чтобы слышал только Публий, произнес Публий старший, – говорил мне о твоей встрече с богиней в Лации. Он говорил, что она дала тебе свой знак, свое внимание. Я думал, он имеет в виду удачу в бою, покровительство в будущих сражениях. Он положил тяжелую, твердую, как камень, руку на плечо сына.

– Римские полководцы, – продолжал он, глядя куда-то вдаль, поверх голов зрителей, – веками учились подчинять коня, а не дружить с ним. Подчинять природу, обуздывать реки, рубить леса, строить дороги через горы, подчинять народы. Ты же можешь не подчинять, а действовать вместе, сообща. Это опасно, сын мой, потому что это не укладывается в наше обычное привычное поведение. Но, клянусь Юпитером, сегодня это спасло тебе жизнь. И показало всем вокруг, что в тебе, Публий Корнелий Сципион, есть нечто, чего нет в других. Не забывай об этом. Но и не позволяй этой дружбе сделать тебя мягким. Мир, который нам предстоит завоевывать, не терпит мягкости.

Публий старший развернулся и твердым шагом пошел назад, к сенаторам, оставив сына в раздумье.

Вечером того дня Публий сидел один в своей комнате. Возбуждение и облегчение постепенно уступали место глубокой, странной, опустошающей усталости, будто он провел не несколько минут в седле, а целый день сражался в битве. Он снова и снова переживал в памяти тот миг, ощущение потери равновесия, ужас, и затем это странное, могучее единение с Аквило, этот прыжок. Он закрыл глаза и представил Аврелию, ее голос: «Она привела тебя сюда, чтобы показать тебе твою душу. Дикую, свободную и нуждающуюся в святилище». Теперь он понимал эти слова как ключ к самому себе. Его душа проявилась в умении сливаться с животным, чувствовать его порыв, его страх, его волю, становиться с ним единым целым. Дар Дианы, дар понимания природы изнутри, умения слушать ее голос и говорить с ней на ее языке, а не покорять ее извне грубой силой. Он подошел к узкому окну, выходящему во внутренний дворик. На небе, как и в ту памятную ночь в Лации, висел тонкий, холодный серп. И ему снова почудилось, что богиня смотрит на него.

*****

Триумф на конных состязаниях принес Публию лишнюю известность, которая теперь висела на нем, привлекая взгляды, которые теперь сопровождали его на Форуме, в палестрах и даже в святилищах семейных богов. Одни, преимущественно молодежь из незнатных семей, видели в нем человека, отмеченного печатью божественного провидения. Другие, особенно среди старой аристократической гвардии, видели в нем человека, одержимого, отмеченного странными, возможно, даже враждебными римскому духу лесными божествами. Назика, его кузен, после случая с конем замкнулся в молчаливой, холодной враждебности. Его собственное, безупречное с технической точки зрения выступление было полностью затемнено выступлением Публия. Он больше не подтрунивал, но и не заговаривал первым, а когда их взгляды встречались, в его глазах читалось раздражение.

Публий старший, напротив, стал уделять ему больше внимания. Его наставления стали менее общими и более целенаправленными. Он стал брать Публия с собой на встречи с ветеранами Пунической войны, на обсуждение тактики построения легиона в гористой местности, карт неизведанных берегов Испании, сложнейшей организации снабжения многотысячной армии. Спустя неделю после конных учений, когда слухи о «кентавре с Палатина» начали потихоньку обрастать выдуманными подробностями, на Марсовом поле началась новая, ключевая фаза тренировок – рукопашные поединки на деревянных мечах. Поле, еще хранящее следы копыт и колесниц, было разбито на десятки небольших кругов, очерченных на земле белыми, яркими линиями извести. В каждом кругу сходилась пара юношей, облаченных в потрескавшиеся от старости и пота кожаные доспехи, с большими, тяжелыми, овальными щитами-скутумами в левой руке и увесистыми, дубовыми мечами-гладиусами в правой. Давление гудело, дрожало и вибрировало от ритмичных ударов дерева о дерево, от хриплого, сопящего дыхания бойцов, от коротких, отрывистых, как удар бича, команд инструкторов и от сдавленных стонов тех, кто пропускал особенно точный и сильный удар по незащищенному месту. Противником Публия был Тит Квинкций, сын одного из видных военных трибунов, прославившегося в Иллирии. Тит был на год старше, широк в плечах, с короткой, мощной шеей и руками, как стволы молодых дубков. Он был известен своей грубой силой и яростным, почти звериным напором в бою. Он не был техничным, изощренным бойцом, но его атаки были подобны ударам тарана, прямолинейными, мощными и сокрушительными. Многие, даже более опытные бойцы, опасались с ним сражаться, ибо схватка с Титом всегда была изматывающей и болезненной, независимо от исхода.