Илья Хан – Сципион Африканский. Щит и меч Рима (страница 19)

– Меня зовут Аврелия, я из народа сабинов. Мои предки жили в этих лесах, когда твой Рим был еще деревушкой на болотах. – Она подошла к алтарю и положила руку на камень рядом с веткой кипариса. – Я служу Диане, хранительнице этого места.

Жрица Дианы, значит, он был прав. И это она оставила эти дары, забрала его нож.

– Мой нож, – начал он.

– Он в безопасности, – тихо сказала она. – Он принят, твой дар был искренним, а она чувствует такие вещи.

Публий подошел ближе. – Я видел его, белого оленя. Он привел меня сюда.

Аврелия кивнула, и в уголках ее глаз заплясали лучики смешинок. – Его зовут Аргос. Он – глаза и ноги богини в этом мире. Он приводит сюда только тех, кого она хочет видеть. Обычно это напуганные пастухи, заблудившиеся дети или те, в чьих душах она видит отблеск своей собственной, дикой сути. Она привела тебя сюда не для охоты, римлянин.

– Публий, – поправил он шепотом. – Меня зовут Публий Корнелий Сципион.

– Публий, – произнесла она его имя, – Она привела тебя сюда, чтобы показать тебе твою душу. Ты ищешь ее в погоне за зверем, в жажде славы. Но то, что ты ищешь, внутри. Дикая, свободная душа, которая нуждается в святилище. Таком же тихом и неприкосновенном, как это место.

Ее слова попадали ему прямо в сердце и объясняли все. Ту неудовлетворенность, что он всегда чувствовал в Риме, в бесконечных разговорах о политике и войне, в предопределенности своего пути. Ту жажду чего-то настоящего, чего-то вечного, что он впервые ощутил здесь, у этого камня.

– Откуда ты это знаешь? – спросил он.

– Потому что я вижу это в твоих глазах, – просто ответила Аврелия. – Они такие же, как у него. У Аргоса, голодные и одинокие.

Они стояли друг напротив друга, разделенные всего парой шагов, но между ними была разница в культуре, традициях их народов. Римский патриций и сабинянская жрица. Но в этот миг этих барьеров не существовало. Были только они двое, девушка и юноша, и гулкая тишина святилища, в которой их сердца начали биться в унисон. Аврелия повернулась и жестом предложила ему сесть на мягкий мох у входа в грот. Он послушно опустился рядом с ней. Она открыла свой короб и начала разбирать травы, объясняя их назначение тихим, напевным голосом. Эта мята – от боли в животе, этот корень – для заживления ран, эти листья – чтобы очистить воду. Публий слушал, завороженный.

Он, в свою очередь, рассказывал ей о Риме, о том, как пахнет хлеб из пекарни на их улице, о криках торговцев на Форуме, о том, как тяжело и почетно носить имя Сципиона. Он говорил ей о своем отце, о его строгости и невысказанной любви, о своем кузене Назике, храбром, но недалеком. Он рассказывал то, о чем никогда не говорил ни с кем, а она слушала, кивая, ее умные глаза понимали все без слов. Он узнал, что ей шестнадцать лет, что ее мать была жрицей до нее, и ее бабушка, и все женщины их рода. Что они живут в небольшом поселении в долине, скрытом от глаз римлян, и хранят старые обычаи, поклоняясь Диане здесь, в лесу, который и есть ее истинный дом.

– Римляне построили ей храм на Авентинском холме, – сказал Публий. – Он очень красивый.

Аврелия улыбнулась: – Я знаю, но разве богине луны и охоты нужны стены? Ее храм – небо над головой и земля под ногами. Вы, римляне, пытаетесь заключить богов в свои города, но настоящие боги не любят оков.

Солнце поднималось выше, пробиваясь сквозь деревья и отбрасывая длинные тени. Они просидели так несколько часов. Публий смотрел на Аврелию, на то, как солнечные зайчики играют в ее темных волосах, на тонкие, уверенные движения ее рук, и чувствовал, как в его душе прорастает что-то новое, что-то необычное для него. Публий не решался прикоснуться к ней. Ее чистота и священный статус жрицы создавали вокруг нее невидимую защитную оболочку. Но однажды, когда она протянула ему горсть душистых трав, чтобы он понюхал, их пальцы едва соприкоснулись. Мгновенное, мимолетное прикосновение. И его словно ударило током, по его телу разлилось тепло, а в груди что-то стукнуло. Аврелия отвела взгляд, и он заметил, как легкий румянец проступил на ее смуглых щеках. Она все понимала и, казалось, разделяла его чувства.

– Ты должен идти, – тихо сказала она, когда тени начали удлиняться, предвещая вечер. – Идут сумерки, ночной лес не для тебя.

– Я не хочу уходить, – признался он.

– Ты должен, – повторила она. – Ты римский патриций, а я жрица сабинов. Наши миры как вода и огонь, они не могут смешаться.

– Но мы встретились, – воскликнул он. – Разве это не знак? Разве не сама Диана не свела нас?

– Она свела нас, чтобы показать тебе твою душу, Публий, чтобы дать тебе этот свет, это воспоминание. Не для того, чтобы ты остался, твоя судьба там, – она махнула рукой в сторону Рима. – Твоя судьба велика, я чувствую это. В тебе горит огонь, который может осветить весь мир или спалить его дотла, а мое место здесь: хранить это святилище, эти леса.

Аврелия встала, Публий последовал ее примеру. Они стояли лицом к лицу в сгущающихся сумерках. Серебристый свет заходящего солнца окрашивал ее волосы в цвет старого серебра.

– Я вернусь, я снова найду дорогу сюда.

Она покачала головой: – Не надо, пусть это останется таким, как сейчас, совершенным, чистым. Как источник, в котором никогда не замутилась вода. Если ты вернешься сюда, то в наш мир придет боль. В твой мир придет позор, мы оба знаем это.

Она была права. Он, Публий Корнелий Сципион, не мог связать свою жизнь с дикаркой-сабинянкой. Это унизило бы его род, сделало бы его изгоем. Он не сдержался, протянул руку и коснулся ее щеки. Ее кожа была прохладной и нежной. Она замерла, закрыла глаза, прижавшись к его ладони, и одна-единственная слеза скатилась по ее лицу и упала ему на пальцы.

– Прощай, Публий, – прошептала она.

– Прощай, Аврелия.

Он повернулся и пошел прочь, не оглядываясь. Публий шагнул в колючую чащу, и ветви сомкнулись за его спиной. Он шел по лесу, не видя дороги. Внутри него была пустота, холодная и беззвучная. Образ Аврелии, ее глаза, ее голос, прикосновение ее слезы надолго останутся в его памяти. Она была права, это была чистая, но недосягаемая любовь. Когда он вышел на опушку, уже стемнело, на небе зажглись первые звезды. Он поднял голову и увидел серп луны, символ Дианы, и ему показалось, что это не луна, а прощальный знак. Вернувшись в поместье, он прошел прямо в свою комнату, не отвечая на вопросы встревоженных домочадцев, лег и снова уставился в потолок. Но теперь он видел не просто святилище, а лицо Аврелии.

На следующее утро Назика попытался выведать у него, где он пропадал.

– Я снова искал то место, – коротко ответил Публий. – Но не нашёл.

Назика хмыкнул: – Ну и ладно. Хватит уже бегать по лесам, мы возвращаемся в Рим.

Публий смотрел в окно на тёмную полосу леса на горизонте. Теперь он знал, что быть мужчиной значит не только владеть оружием и говорить красивые речи в сенате. Это значит нести в себе что-то чистое, непорочное, но идти вперёд даже если сердце разорвано на части. Образ Аврелии, жрицы у грота, запомнился ему на долгие юношеские годы. В минуты сомнений, в пылу битв, в душной атмосфере политических интриг, он будет мысленно возвращаться к тому зелёному мху, к звуку падающих капель к алтарю, полному древней мудрости и прощальной печали. Диана дала ему необычный дар глубокого, болезненного чувства. Дар связи с природой в лице её жрицы. Дар понимания, что есть красота, не тронутая цивилизацией, и любовь, не обременённая расчётом. И дар нести эту чистоту помыслов в глубине сердца. Он уезжал из Лация, увозя с собой не только память о божественном знамении, но и о земной, невозможной любви. Эти два переживания сплелись воедино, закалив его душу и подготовив к великим свершениям и великим потерям, что ждали его впереди. Юноша, гнавшийся за призрачным оленем, нашёл нечто настоящее. И навсегда потерял это, чтобы обрести в себе силу, способную изменить ход истории.

*****

Возвращение в Рим стало для Публия погружением в знакомую атмосферу, враждебную после свободы Лацийских лесов. Город обрушился на него громкими звуками и смрадом. Пронзительные крики разносчиков, скрип бесчисленных колес по булыжнику, мычание скота, гонимого на рынок, смех пьяных легионеров из таверны, запах жареного лука, человеческого пота, выгребных ям и дыма сжигаемых на погребальных кострах жертв. Все это в корне отличалось от свободы леса. Рим, вечный город на семи холмах, показался ему кишащим муравейником.

Дом Сципионов, расположенный на Палатине, величественный и полный достоинства, который всегда был для него крепостью и опорой, теперь ощущался как тюрьма. Высокие атриумы с мраморными полами, расписанные фресками с подвигами предков, давили на него грузом. Суровые восковые маски предков, хранящиеся в нишах, казалось, осуждающе взирали на него. Занятия с его наставником Лисием были хоть и интересны по-своему, но как-то уже эмоционально бесплодны. Лисий мог рассуждать о бесстрастии истинного мудреца, о подчинении личного разума вселенскому Логосу, о безразличии к внешним благам и страданиям. «Боль – это не зло, – голосил он, – это лишь представление, которое можно отвергнуть силой воли. Любовь, ненависть, тоска – все это страсти, омрачающие разум. Освободись от них, и обретешь свободу».