Илья Хан – Сципион Африканский. Щит и меч Рима (страница 18)

Он нашел их у старого дуба с расколотой молнией вершиной. Назика ходил взад-вперед, его лицо было искажено беспокойством и злостью.

– Где ты пропадал?! – набросился он на Публия, едва тот вышел из зарослей. – Мы уже пол леса обошли. Я думал, тебя кабан забодал или ты в овраг сорвался.

Публий остановился перед ним. Он был исцарапан, в грязи, его некогда белая туника висела лохмотьями.

– Я нашел его, – сказал Публий. – белого оленя.

– И что? Где трофей, убил его? Или он оказался всего лишь старым бараном, вывалявшимся в известке?

– Нет, – покачал головой Публий. – Я не убил его, он был явлен мне не для убийства.

– А для чего же, скажи на милость? – с нескрываемым раздражением и обидой спросил Назика. – Мы потеряли кабана, пока искали тебя, спугнули всю дичь, я чуть с ума не сошел от волнения, а ты тут говоришь загадками.

Публий посмотрел на него, потом перевел взгляд на Мамерка. Старый следопыт стоял неподвижно, и в его глазах читалось понимание.

– Он привел меня к древнему месту, к алтарю, очень старому.

Лицо Мамерка озарилось. – Алтарю Дианы? Значит, легенды правдивы, и он действительно существует.

– Я нашел его, – повторил Публий, и в его голосе прозвучала уверенность.

– И что же ты там делал? – спросил Назика, все еще не веря.

– Я отдал ей свой нож, оставил на алтаре.

Назика ахнул, его глаза округлились от изумления.

– Твой нож, подарок твоего отца? Ты отдал его какому-то старому камню в лесу? Публий, признайся честно, ты в своем уме?

– Это был не «какой-то старый камень», Назика, – голос Публия зазвучал с твердостью. – Это был ее алтарь, я это понял, и она была там.

Мамерк подошел к Публию и положил ему на плечо тяжелую руку. Его прикосновение было твердым и одобряющим.

– Ты принёс дар владычице леса, это правильный поступок. Самый правильный из всех возможных. Охота может быть не только за мясом и славой. Иногда охота – это встреча с чем-то божественным. И самая большая добыча не шкура на стене, а знак в сердце. Ты вернулся другим, мальчик, и я вижу это.

Назика замолчал. Он смотрел на Публия, и наконец до него стало доходить, что произошло нечто необычное. Его кузен, которого он опекал, стоял перед ним повзрослевшим, изменившимся.

Обратный путь в поместье прошёл почти в полном молчании. Публий шёл, погружённый в свои мысли, снова и снова переживая каждое мгновение у того алтаря. Он не слышал ворчания Назики по поводу неудачи и насмешек рабов. Вечером, уставший, но не чувствующий физической усталости, он сидел в атриуме. Его отец, вернувшийся из Сената, выслушал сжатый, немного сбивчивый отчёт Назики.

– Итак, – обратился он к Публию, его холодный взгляд буравил сына. – Ты утверждаешь, что видел белого оленя, священного зверя Дианы, и нашёл её забытый алтарь?

– Да, отец.

– И вместо того чтобы добыть редчайший трофей, что прославило бы твоё имя, ты оставил на этом алтаре свой нож, мой подарок?

– Да, отец. Это казалось мне единственно верным.

Публий старший долго смотрел на сына. В атриуме было тихо, слышалось лишь потрескивание углей в очаге и стрекот цикад за стенами.

– Странная охота, – наконец произнёс он. – Ни славы, ни добычи, только порванная одежда, царапины и потерянное оружие.

Публий младший опустил голову, готовый к упрёку.

– Однако, – продолжил отец, и в его голосе послышались неожиданные, мягкие нотки, – охота, как и жизнь, не исчерпывается практической пользой. Ты проявил упорство, отважился пойти своим путём, вопреки советам старших. Но главное – ты проявил благочестие. Ты признал святость места и почтил богиню, даже когда это шло вразрез с сиюминутной выгодой и воинской славой, – он сделал паузу, – уважение к богам – основа нашего рода и основа Римской Республики. Без него все наши легионы, все наши законы ничто. Возможно, – и здесь он встал и подошёл к Публию, – Диана даровала тебе сегодня куда больше, чем просто оленью шкуру. Возможно, она даровала тебе своё внимание. А благосклонность богов, пусть и самой дикой и непредсказуемой из них, – это сокровище, которое стоит дороже любого трофея.

Отец положил руку на голову Публия: – Не всякая битва, сын мой, ведется на поле брани. Не всякая победа измеряется в трофеях, запомни это, теперь иди и отдохни.

Публий поднялся в свою комнату. Луна была почти полная и заливала серебристым светом его скромное ложе. Он лег, но сон не шел. Он смотрел в окно на темный силуэт леса на горизонте. Там, в его священной глубине, стоял древний алтарь, и на нем лежал его нож. Он не знал тогда, стоя на пороге своей великой судьбы, что эта первая, неудачная с точки зрения римской практичности охота, станет камнем в основании его легенды. Он не знал, что в будущем, перед битвой при Тицине, в ужасе и хаосе разгрома, он будет вспоминать не речи отца о дисциплине, а тот серебристый свет в священной роще и чувство безотчетной уверенности, что его ведет высшая воля. Он не знал, что перед решающим сражением при Заме, в знойной африканской ночи, он будет взывать не только к Юпитеру, но и к той, чей алтарь он нашел в лесах Лация, к Диане-охотнице, Владычице зверей и судеб. Охота Дианы не дала ему трофея для пира, но она дала ему первую, смутную, но непреложную веру в свою особенную судьбу. Веру, которая впоследствии заставит его, юного и дерзкого, в одиночку бросать вызов судьбе в Куриях, повести легионы к стенам Нового Карфагена и, в конце концов, сокрушить величайшего врага Рима, Ганнибала, неся с собой незримое, но прочное благословение богини, встреченной им однажды в туманных и таинственных лесах его родины. И Публий, сам того не ведая, только что сделал первый шаг на пути, который приведет его к величайшей славе и титулу, под которым он войдет в историю – Африканский.

*****

Сон не шел к Публию. Он лежал на жесткой койке, уставившись в потолок, где лунный свет, пробивавшийся через решетчатое окно, отбрасывал движущиеся узоры. Но видел он не потолок, а ослепительную белизну оленя, темный грот и шершавую поверхность древнего алтаря, а воздух в его комнате все еще казался ему густым, как в том святилище, и на ладони будто бы сохранилось ощущение холодного камня. Слова отца, столь неожиданно одобрительные, грели его изнутри, но не приносили успокоения. «Благосклонность богов» звучало весомо, но как-то мертво, а он чувствовал живое прикосновение и зов. Он всегда чувствовал свою близость к богам, странное родимое пятно в виде змея, рассказы матери Помпонии о видениях до его рождения и шепот в голове. Но там, в гроте, он почувствовал что-то новое и более осязаемое.

На следующее утро, едва первые лучи солнца позолотили вершины холмов, Публий был уже на ногах. Он не знал, куда и зачем идет. Его ноги сами понесли его прочь от поместья, от голосов просыпающихся рабов, от запаха еды, прочь от всего привычного и понятного. Он не взял ни копья, ни ножа, он искал дорогу назад, к гроту. Обнаружить тропу снова оказалось делом сложным. Лес сегодня словно сопротивлялся, запутывал, подсовывал ложные тропинки, ведущие в глухие заросли или на край оврагов. Публий блуждал несколько часов, отчаиваясь и снова находя в себе силы идти дальше. И когда он уже готов был сдаться, измученный и покрытый потом, то наткнулся на едва заметную тропу, протоптанную не людьми, а какими-то животными. И он понял – это оно, именно эту тропу он и искал. Чаща сомкнулась перед ним, знакомая и неприступная. С тем же усилием, раздирая в кровь руки, он раздвинул колючие ветви и шагнул вперед. Его сердце дрогнуло, он снова был здесь, и здесь ничего не изменилось. Тот же изумрудный мох, те же деревья, тот же темный грот и древний алтарь. Тишина, нарушаемая лишь ритмичным падением капель. Он сделал шаг к алтарю, и его взгляд упал на углубление, где его ножа не было. Вместо него лежала свежая ветка кипариса и несколько темно-синих, почти черных лесных ягод. Кто-то был здесь, после него. Внезапно Публия охватило ощущение, что за ним наблюдают. Он резко обернулся, на краю поляны, в тени старого дуба, стояла девушка. Она не была римлянкой, это было ясно с первого взгляда. Ее волосы, цвета воронова крыла, были заплетены в одну длинную, толстую косу, перехваченную простым кожаным ремешком. Лицо с высокими скулами и прямым носом не знало ни белил, ни румян римских матрон, оно было смуглым от солнца и ветра, живым и невероятно выразительным. На ней было простое платье из небеленого льна, доходящее до колен, а на ногах – мягкие сапожки из оленьей кожи. В руках она держала небольшой плетеный короб, полный трав и кореньев. Но больше всего Публия поразили ее глаза, огромные, миндалевидные, цвета спелого лесного ореха. В них не было ни страха, ни удивления, словно она ждала его здесь все это время. Они молча смотрели друг на друга, между ними будто что-то сгустилось, зарядилось тихой, мощной энергией. Публий, привыкший к болтливым дочерям соседей патрициев, к их наигранному кокетству и расчетливым взглядам, был ошеломлен. Перед ним была сама природа, дикая, чистая, не нуждающаяся в словах. Она первая нарушила молчание, ее голос был низким, мелодичным, похожим на журчание ручья.

– Ты вернулся, я знала, что ты вернешься.

– Ты… ты кто? – спросил Публий.

Она сделала несколько шагов вперед, двигаясь с грацией дикой кошки. Ее взгляд скользнул по его порванной тунике, по царапинам на руках.