Илья Хан – Сципион Африканский. Щит и меч Рима (страница 17)

– Я все помню, Назика.

Их сопровождали двое вольноотпущенников его отца, старый опытный Мамерк и более молодой Септимий, молчаливый и цепкий, как гончая собака. А также несколько рабов со сворой огромных молосских псов. Собаки, принюхиваясь и поскуливая, тянули вперед, чувствуя близость дичи.

Мамерк поднял руку, и все замерли.

– Здесь следы, кабан прошел на рассвете. Старый секач, судя по следу, и не один, с ним свинья и свинята.

Сердце Публия забилось чаще, он вглядывался, пытаясь хоть что-то разглядеть, но видел лишь мох, наросты на коре и прыгающих с ветки на ветку белок. Спустя пару секунд слева Публий увидел, что в просвете между двумя платанами стоял олень. Публий замер и забыл, как дышать. Дело было не в том, что это был просто обычный олень. Зверь был невероятно крупным, его холка была почти вровень с плечом взрослого мужчины. Его шкура была цвета чистейшего снега, ослепительно белой, отливающей в утренних лучах серебром, с огромными ветвистыми рогами. Олень стоял неподвижно, и его большие, темные, влажные глаза были устремлены прямо на Публия. В этих глазах Публий не видел ни страха, ни агрессии, лишь интерес.

– Назика… – прошептал Публий, не в силах отвести взгляд.

– Тихо! – отмахнулся тот, не оборачиваясь, рассматривая следы кабана.

– Но посмотри…

Назика отвёл взгляд от следов и раздражённо обернулся. В этот миг белый олень плавно, словно невесомая тень, развернулся и бесшумно скользнул вглубь лесной чащи.

– Ну, что там у тебя? – проворчал Назика. – Лисица?

– Олень, – выдохнул Публий. – Белый, огромный, я никогда не видел ничего подобного.

Назика фыркнул: – Белый? Публий, ты, наверное, перегрелся на солнце, или тебе померещилось, белых оленей не бывает.

– Я клянусь, – горячо воскликнул Публий. – Я видел его!

Мамерк приблизился, его старые, пронзительные глаза перебегали с лица Публия на чащу, куда скрылось видение.

– Что за шум? Вы спугнете всю дичь в трех милях отсюда.

– Мой юный кузен, – с насмешкой начал Назика, – утверждает, что видел оленя-призрака. Белого, как шерсть ягненка.

Лицо Мамерка стало серьезным, он внимательно посмотрел на Публия.

– Это не призрак, господин Назика. Это величайшая редкость. Говорят, раз в поколение он является охотникам. Говорят, этот олень – любимец самой владычицы, зверь Дианы. Охотиться на него опасно, потому что это не просто добыча, а испытание.

– Ну, и ладно, – сказал Назика, но уже не таким уверенным голосом.

– Тем более нечего за ним гоняться, у нас есть реальный, свирепый кабан с реальными клыками, которым мы насытимся за ужином.

Но Публий как будто уже не слышал его, его взгляд сузился до того места, где исчез белый олень. Он чувствовал голос, тягу, зов крови, обращенный в глубину леса.

Публий почувствовал в голове знакомый шепот: «… я жду тебя, иди ко мне…».

– Я должен пойти за ним, – сказал он голосом, полным решимости.

– Это безумие, Публий, – лицо Назики покраснело. – Ты заблудишься, это густые леса без троп, может, ты забыл, что я сейчас отвечаю за тебя.

– Я не заблужусь, я должен идти, я чувствую это.

Мамерк молчал, изучая Публия долгим оценивающим взглядом.

– Воля богов – тайна, господин Назика, – наконец изрек он. – Если юноша увидел знак Дианы, и знак этот обращен к нему, то кто мы такие, чтобы спорить с богиней? Но помни, – он повернулся к Публию, и его взгляд стал острым и строгим, – охота на такого зверя – это не обычная охота, а испытание от богини. Она может даровать тебе великую честь, а может навести на тропу, с которой не возвращаются. Солнце сейчас низко, если к тому моменту, когда оно окажется вот над той скалой, – он указал на далекую каменную гряду, – ты не вернешься к этому дубу, мы идем за тобой.

Публий кивнул, его глаза блестели благодарностью, радостью и предвкушением. Он обменялся последним взглядом с Назикой. Тот лишь покачал головой, сокрушенно вздохнув.

– Ладно, иди, упрямец. Но, клянусь богами, если с тобой что-то случится, твой отец сошлет меня рубить тростник в Помптинских болотах. Так что береги себя.

Публий пошел в чащу и скоро остался совсем один. Первые несколько сотен шагов он шел быстро, почти бежал, опасаясь упустить из виду мелькающую вдали белизну животного. Он слышал стук собственного сердца и хруст веток под своими сандалиями. Не забывая исправно оставлять зарубки на коре дубов и буков острым концом своего копья, но с каждым шагом лес вокруг него менялся, становился все более диким и непроходимым. Вскоре знакомые дубравы остались позади. Его окружали теперь заросли самшита, столь густые, что приходилось продираться сквозь них, а воздух стал тяжелым и влажным, солнечные лучи с трудом пробивались сквозь сплошной полог крон, и мир погрузился в таинственный полумрак. Пахло уже не цветами, а грибами, сырой землей и тленом. Олень не ускорялся, но и не позволял приблизиться, всегда был на расстоянии броска копья, но, когда Публий замирал, чтобы прицелиться, зверь делал одно легкое движение, отступал за ствол, скрывался за выступом скалы, и копье впивалось в пустоту. Казалось, олень не убегал, а играл с ним в этом лабиринте из деревьев, листьев, корней и камней.

Публий перестал чувствовать время. Погоня захватила его целиком, вытеснив все – и страх, и усталость, и мысли о Назике и кабане. Он забыл о Риме, о том, что он Публий Корнелий Сципион. Жажда и голод тоже, казалось, отступили. Публий перестал делать зарубки и потерял из виду старые. Местность стала однообразной, а чаща слишком густой. Но он и не думал о возвращении, только о том, чтобы идти вперед. Внезапно олень исчез, буквально испарился. Публий замер на краю небольшой лощины, сплошь заросшей колючим терновником и плющом. Он услышал негромкий, но отчетливый звук падающих капель в каменную чашу воды. И вместе с ним до него донеслось что-то вроде пения или даже тихого, мелодичного шепота. Сердце Публия сжалось от ужаса. Он вспомнил слова Мамерка: «Испытание, посланное богиней». А что, если он привел его не просто в глушь, а к самому ее святилищу? Страх сковал его конечности, но любопытство оказалось сильнее. Собрав всю свою волю, он раздвинул колючие ветви терновника, чувствуя, как они впиваются в его руки, оставляя на коже тонкие алые полосы, и шагнул вперед. Чаща внезапно расступилась, словно занавес. Он оказался в небольшом, скрытом от мира пространстве. В центре зиял вход в грот, темный, влажный, поросший папоротниками. Изнутри доносился тот самый звук падающих капель, теперь гулко отдававшийся под каменными сводами. А прямо перед гротом, под небольшим природным навесом из нависшей скалы, стоял камень. Это был алтарь, очень древний, его прямоугольная форма была высечена грубо, но с очевидной целью создать место для поклонения. На его поверхности проступали едва заметные, стертые тысячелетиями барельефы: бегущие олени, натянутый лук, серп луны. Никаких надписей, никаких явных указаний, чье это место. Но Публий знал, он просто почувствовал чем-то внутри, что это был алтарь Дианы. Богини леса и луны, покровительницы диких зверей и охоты, хранительницы девственных источников и тайн. Забытый, заброшенный, но очень могущественный. И рядом с алтарем, неподвижный, как изваяние, стоял белый олень. Его темные глаза были устремлены на Публия, и в них было лишь спокойствие и ожидание. Публий опустил копье, и оно беззвучно утонуло в мху. Мысль о том, чтобы поднять оружие на это создание здесь, в этом месте, показалась ему кощунством и осквернением священного места. Он сделал шаг вперед, потом еще один, его ноги сами понесли его к алтарю. Он чувствовал, как по спине бегут мурашки, а воздух вокруг стал густым, как мед. Публий остановился в двух шагах от каменной плиты. Его взгляд упал на углубление в ее вершине, там лежали несколько засохших, почерневших цветов, обглоданная временем кость какого-то мелкого зверя и горсть истлевших лесных орехов – дары, оставленные здесь, возможно, десятки лет назад каким-то пастухом или забредшим охотником, еще помнившим старые, добрые обычаи. И тут олень, не сводя с него своих темных глаз, медленно, величаво склонил голову и ткнулся мордой в алтарь, как бы указывая на него. Публий, движимый импульсом, шагнул вперед и положил ладонь на холодный, шершавый, влажный камень. В этот миг ветер, которого не было секунду назад, ринулся в кипарисовые кроны, завывая и шелестя. Свет хлынул откуда-то сверху, озарив грот и алтарь серебристым, призрачным, лунным сиянием, хотя на небе стоял ясный день. Публию почудилось, что в глубине грота, в самой темноте, мелькнула тень. Высокая, стройная, женская фигура. Девичья талия, перехваченная ремнем, в руке у нее был лук. Он ощутил на себе взгляд пронзительный, полный дикой мощи и безраздельной власти. Длилось это одно единственное мгновение, затем свет погас, ветер стих, тень исчезла. Но белый олень все еще был там. Он посмотрел, а потом медленно развернулся и скрылся в темноте грота. Публий стоял, прислонившись к алтарю, дрожа всем телом, как в лихорадке, но не испытывал страха.

Публий не знал, сколько простоял так. Его вывел из оцепенения далекий, настойчивый, испуганный оклик: «Публий! Публий Корнелий! Где ты?!»

Он глубоко вздохнул и, прежде чем уйти, снял с пояса свой охотничий нож со стальным клинком и рукоятью из полированного бука, подарок отца на его двенадцатилетие. Затем положил его на алтарь, рядом с теми древними дарами, как знак того, что он был здесь, знак благодарности, знак уважения к владычице.