Илья Хан – Поцелуй Искариота (страница 6)

– Мессия будет царём, – повторял он про себя. – Он прогонит римлян, он соберёт войско. Он сядет на престол, и тогда никто, никто не посмеет поставить нас на колени.

Где-то вдалеке завыла собака. Скрипнула дверь, вернулся дед, ходивший к соседу. Иегуда закрыл глаза и увидел перед собой огромное войско, идущее по облакам, и всадника на белом коне, и меч в его руках. И лицо у всадника было такое, как на картине, которую он однажды видел в синагоге, прекрасное и страшное одновременно, лицо царя. Он уснул с этим образом. А наутро проснулся другим человеком, с мечтой, которая уже никогда не оставляла его, – мечтой о великом царе.

Глава 4. Бесы не изгоняются ненавистью, только любовью.

Город лежал на западном берегу Геннисаретского озера, там, где вода, сбегая с гор, собиралась в синюю чашу, кормившую сотни рыбаков и их семей. Все вокруг было связано с этой деятельностью. Дома из чёрного базальта теснились вдоль узких улочек, окна выходили на север, чтобы солнце не выжигало глиняные стены, а внутренние дворы хранили прохладу даже в самый знойный час, когда воздух над озером дрожит, как вода в котле, и даже чайки прячутся в тени причальных навесов. Над крышами поднимался дым из десятков очагов, и этот дым, смешанный с запахом жареной рыбы и чечевичной похлёбки, был единственным, что объединяло богатые дома у маяка и лачуги бедноты у кожевенных мастерских. Не считая памяти. В Магдале помнили всё: помнили, как тридцать лет назад землетрясение раскололо стену старой синагоги, и раввин сказал, что это бог наказал город за грехи. Помнили, как римляне повесили на причале троих рыбаков, которые отказались платить налог, и тела их висели три дня, пока чайки не выклевали глаза. Помнили, какой купец кого обвесил, какая вдова продала дочь в Кесарию, какой пророк предсказывал конец света в прошлом году и ничего не случилось.

В одном из домов, на южной окраине, росла девочка. Её назвали Марией – имя, которое носили тысячи женщин в Галилее, имя, которое ничего не значило и было самым обычным. Мария была дочерью Алфея, местного сборщика податей, и его жены Саломеи, тихой женщины с согнутой от усталости спиной.

Отец Марии был не из иудеев. Он родился в Антиохии, в семье греческого торговца, торговавшего оливковым маслом и шерстью, но ещё мальчишкой сбежал с караваном, идущим в Дамаск. Караван разграбили разбойники в пустыне, Алфея продали в рабство какому-то купцу, тот перепродал его в Иудею, где он со временем стал свободным человеком и даже смог заработать. На берегу Геннисаретского озера Алфей понял, что рыба – это золото, которое просто плавает прямо под носом у тех, кто слишком глуп, чтобы это понимать. Он начал скупку улова у бедных рыбаков. Это было нелегко. Рыбаки презирали перекупщиков, которые наживаются на чужом труде, не выходят в море, но получают долю прибыли. Алфею плевали под ноги, когда он появлялся на причале. Ему угрожали ножом, когда он предлагал цену ниже рыночной. Однажды его избили до полусмерти и бросили в воду, думая, что он утонет. Алфей не утонул. Он выплыл, добрался до берега, отлежался в канаве три дня и на четвёртый снова пришёл на причал с мешочком монет.

– Вы можете меня убить, – сказал он рыбакам, вытирая кровь с разбитой губы. – Но тогда ваша рыба сгниёт на берегу, а так вы получаете деньги, я получаю товар. Никто никого не грабит. Просто каждый делает своё дело.

Страх и нужда сломили сопротивление. Рыбаки, которые месяцами не могли продать улов за наличные, потому что в городе не было денег, а в деревнях был только бартер, начали приносить рыбу Алфею. Он платил серебром, настоящим римским серебром, которое принимали везде. Со временем он открыл солеварню, потом приобрёл несколько лодок и нанял работников из тех, кто не смог выплатить долги. К тридцати годам Алфей был одним из самых зажиточных людей в Магдале. К сорока – владельцем целой флотилии, нескольких складов на набережной и двух каменных домов: одного в городе, другого за городом, среди оливковых рощ.

Римляне ценили его за умение собирать чужие и платить свои налоги вовремя. Он никогда не задерживал подать, никогда не спорил с центурионами, всегда держал голову склонённой, когда говорил с ними. Он гнулся, но не ломался, как тростник на ветру. Соседи ненавидели его ненавистью, какую бедняки питают к тем, кто разбогател на их нищете. Но ненависть не мешала им покупать у него соль и брать в долг до следующего улова.

Мать Марии, Саломея, была иудейкой из Вифлеема, выданной замуж за Алфея по сговору её отца, задолжавшего сборщику крупную сумму. Саломея была красива в молодости; говорят, что в Вифлееме не было девушки с более тонкими чертами лица и более длинными ресницами. Но красота её увяла быстро, как цветок, посаженный в солёную почву. Она никогда не любила мужа, никогда не говорила ему лишнего слова, никогда не жаловалась, но и не радовалась. Она выполняла свой долг, вела дом, рожала детей, ткала. Саломея родила четырёх дочерей и одного сына. Сын умер в младенчестве, не прожив и месяца. Его похоронили в маленькой пещере за городом, и Саломея ходила туда каждую субботу, пока не запретили, муж сказал, что люди начали шептаться и ей нужно забыть о своем горе. После смерти мальчика и запрета к посещению Саломея замолчала совсем. Она перестала разговаривать с соседками, перестала ходить в синагогу по субботам, перестала даже перекидываться словом с дочерями, когда те помогали ей по дому. Она говорила только тогда, когда это было необходимо, чтобы отдать распоряжение, чтобы позвать к ужину, чтобы сказать: «Ложись спать». В остальное время она ткала.

Станок стоял в углу главной комнаты, занимая почти половину пространства. Это была махина из оливкового дерева, с вертикальной рамой, на которой натягивались нити основы. Саломея проводила за ним по двенадцать, по четырнадцать часов в день. Звуки станка стали для Марии музыкой детства, такой же привычной, как крик чаек за окном и плеск волн о причальные сваи. Иногда, когда Мария подходила к матери и трогала её за рукав, Саломея поднимала глаза. В них не было любви или злости, была просто пустота, которая говорила: «Я здесь, но меня нет; делаю, что должна, но я уже умерла».

Мария рано научилась не ждать от матери тепла, пыталась искала его у отца, но это тоже было напрасно. Алфей был слишком занят деньгами, чтобы замечать дочерей. Для него они были обузой, четыре девочки, которых нужно было выдать замуж, собрать приданое, кормить, одевать. Он бил их, но не часто, даже редко, когда они слишком громко шумели и мешали ему считать доходы. И никогда не ласкал: ласки не были частью его мира.

Мария была третьей дочерью. Старшие, Марта и Сарра, часто помогали матери по хозяйству, мели двор, носили воду, разводили огонь в очаге. Младшая, Рахиль, была ещё грудной. Мария оказалась посередине: не старшая, чтобы командовать, и не младшая, чтобы нянчили. Она была сама по себе. С самого раннего детства Марию нельзя было назвать спокойным ребёнком. Она бегала по причалам босиком, её волосы вечно были спутаны ветром, а колени ободраны о ракушки и острые камни. Она не умела сидеть смирно, не умела опускать глаза при старших, не умела говорить шёпотом, как приличествует девочке, которая готовится стать женой. Она была слишком живая для этого города, где жизнь текла медленно, как вода в заливе, куда не доходит ветер.

В пять лет она влезла на мачту отцовской торговой лодки и просидела там до вечера, перемазавшись в смоле и перепачкав новое платье. Когда Алфей, вернувшись с рынка, увидел её наверху, он побелел от ярости. Он согнал её плетью, ударил раз, другой, третий, пока Мария не спустилась, дрожа и плача. Она не просила прощения, сжимала зубы и молчала.

В семь лет она впервые упала в воду, просто поскользнулась на мокрых камнях у старого маяка, куда ходила смотреть на закат. Место было пустынным, людей не было. Волна лизнула её, как собака, подхватила и утащила от берега. Вода была холодной даже в разгар лета из-за горных ручьев. Мария захлебнулась, наглоталась воды, почувствовала, как лёгкие разрываются от крика, который не может вырваться. Она кричала, плакала, тонула. Её увидел и спас какой-то рыбак, который оказался рядом: нажал ей на живот, вода пошла изо рта, и Мария закашлялась, задышала, зарыдала.

Старик отвёз её домой на своей лодке. Алфей, узнав, что случилось, даже не поблагодарил рыбака. Он вылил на Марию ведро солёной воды, чтобы неповадно было, как сказал, и запер в подвале на сутки. Подвал был тёмным, сырым, пах плесенью и гнилой соломой. Мария сидела в углу, обхватив колени руками, и слушала, как мыши скребутся за стеной, и думала, почему она спаслась.

С того дня, едва выдавалась свободная минута, Мария убегала на пустынный берег за старым маяком, где не было ни лодок, ни рыбаков, ни отцовских слуг, ни соседских языков. Там, среди валунов, обточенных волнами до гладкости, и ржавых якорей, забытых прежними поколениями мореходов, она училась держаться на воде, плавать. Она просто ложилась на спину, разводила руки в стороны, закрывала глаза и позволяла воде принять её. Тело её было лёгким, как у чайки, и она могла лежать так часами, чувствуя, как солнце гладит её живот, а вода целует шею, ласкает затылок, шепчет что-то на языке волн.