Илья Хан – Поцелуй Искариота (страница 7)

Рыбаки видели её, конечно. В Магдале всё видели, всё знали, всё передавали из уст в уста, прежде чем весть успевала облететь причалы. Один рыбак, который чинил сети у маяка, видел, как Мария входит в воду в своей короткой тунике, как её волосы распускаются по поверхности, как она лежит на спине и смотрит в небо. Он никому не сказал, потому что был стар и равнодушен к чужим грехам. А вот другой, молодой Симон, сын Ионатана, видел её однажды и даже попытался заговорить с ней, когда она выходила из воды, но Мария посмотрела на него так, что он отступил и больше не приближался.

Слухи всё равно ползли. «Дочь Алфея купается почти нагишом у маяка на глазах у всех рыбаков», «Из неё не выйдет хорошей жены». Женщины шептались у колодцев, мужчины усмехались в бороды, старухи качали головами. Но никто не доносил Алфею, потому что Алфей был сборщиком податей, а к сборщикам податей никто не лез без крайней нужды. Мария знала о слухах. Она слышала их краем уха, когда проходила мимо колодца с кувшином на плече. Она не останавливалась, не оправдывалась, не опускала глаза. Ей исполнилось двенадцать, когда мать, не переставая ткать, сказала ей:

– Ты просватана. Пойдёшь за Елиазара, сына Иосифа, из Вифсаиды.

Мария стояла в дверях, босая, с мокрыми после купания волосами, и смотрела на мать.

– Я не хочу замуж, – сказала она, голос её прозвучал твёрже, чем она ожидала.

Саломея подняла глаза от станка. Впервые за много лет Мария увидела в них жалость.

– Девочка, женщина не выбирает, женщину выбирают. Я не выбирала твоего отца. Моя мать не выбирала моего отца. Твоя дочь не будет выбирать. Так устроен мир, смирись.

– А если я не смирюсь?

– Тогда ты умрёшь в нищете и позоре, и шакалы выгрызут тебе глаза, прежде чем кто-нибудь найдёт твоё тело.

Мать не очень умела подбадривать своих дочерей. Мария сжала кулаки. Ей хотелось крикнуть: «Лучше смерть, чем эта жизнь», но она промолчала. Потому что знала: мать права, в этом мире женщины не выбирали. За них выбирали мужчины, отцы, братья, мужья. А те, кто пытался выбирать сами, кончали плохо. Она видела таких в Магдале. Одна повесилась на дереве за городом. Другую побили камнями за прелюбодеяние, хотя никакого прелюбодеяния на самом деле не было, просто муж захотел избавиться от неё и жениться на другой. Третья просто исчезла, ушла в горы и не вернулась. Говорили, что её растерзали звери, или что она стала игрушкой разбойников. Говорили много чего, а правды не знал никто.

Свадьба была пышной по меркам Магдалы. Алфей не поскупился, нанял музыкантов из Тивериады, их было пятеро, с флейтами, барабанами и греческой кифарой, на которой играл слепой старик с повязкой на глазах. Закололи трёх быков и два десятка овец, поставили бочки с вином, купленным в Кесарии по цене, от которой у Алфея самого свело скулы, и даже выписали из Иерусалима танцовщиц, к великому негодованию местных фарисеев, которые, впрочем, на пир не были приглашены. Все пили, ели, плясали, пели песни, неприличные песни, от которых Мария краснела и отворачивалась. Но никто не обращал на неё внимания. Она была невестой, а невесты на свадьбе – товар, который переходит из рук в руки. Главное, чтобы товар был цел и не плакал слишком громко. Марию нарядили в белое льняное платье, расшитое голубыми нитями – узор в виде виноградных гроздьев, символ плодородия. Надели на шею ожерелье: золотые монеты, привезённые из Антиохии, каждая с изображением какого-то императора, которого Мария не знала и знать не хотела. Волосы ей заплели в двенадцать косичек – по числу лет, каждую перевязали шёлковой лентой. Лицо натёрли благовониями, так что она чихала каждые пять минут, и вывели к гостям.

Ей было двенадцать лет, жениху – двадцать пять. Елиазар, сын Иосифа, оказался человеком толстым, с рыхлым лицом и маленькими заплывшими глазками, похожими на две изюминки в тесте. Его руки были липкими от рыбьего жира: его семья владела коптильнями в Вифсаиде. Он не был жестоким – по крайней мере, в первую брачную ночь он не ударил её. Он не был и добрым: не сказал ни одного ласкового слова, не спросил, боится ли она, не предложил ей поесть, хотя она ничего не ела с утра. Он был пустым, как глиняный горшок, который стоит в углу и ждёт, когда его наполнят.

Елиазар говорил с Марией мало, только по делу: «Подай», «Принеси», «Закрой дверь», «Потуши свет». Ел много, за обе щеки, чавкая и урча, как боров. Он спал, повернувшись к Марии спиной, и просыпался с криком, когда ему снились кошмары – старые матросские байки о морских чудищах и затонувших кораблях, которые он принимал за чистую монету. Он был труслив, ленив и скучен, и Мария ненавидела его за это. Как и мать она делала то, что от неё требовалось. Вела хозяйство, убирала, стирала, готовила, доила козу, которую привели в приданое. Ходила на рынок, торговалась с торговками, которые обвешивали её, потому что она была молодой и неопытной. Она родила двух девочек, но обе умерли в младенчестве.

Первая прожила всего три дня, в течение которых Мария смотрела на неё и не смела прикасаться, потому что боялась сломать, заразить это крошечное существо, свернувшееся в комочек. Девочка умерла ночью. Мария проснулась от тишины: ребёнок не плакал. Она взяла её на руки, тельце было холодным, а личико – синим. Она не закричала, не позвала мужа, просто сидела и смотрела на мёртвую дочь, пока не рассвело. Елиазар, узнав, не плакал. Он только крякнул, вышел во двор, закурил трубку с дурманящей травой, которую привозил торговец из Египта, и сказал:

– Будет ещё, бог дал, бог взял.

Мария не ответила, а просто сидела у очага и смотрела на огонь. Она думала о том, что внутри неё образовалась пустота – чёрная, липкая, холодная. Пустота, которая росла с каждым днём, как опухоль, как язва, как смертельная болезнь.

Через год она родила вторую. Девочка прожила месяц, у неё были глаза матери – большие, тёмные, серьёзные для младенца. Она смотрела на Марию так, будто знала что-то, чего не знали взрослые. Мария кормила её, пела ей колыбельные, которые помнила из своего детства, те же самые, что пела ей мать. Пока девочка не замолчала навсегда. Она позволяла себе надеяться, и, как оказалось, зря.

Девочка тоже умерла во сне, тихо, без крика, без судорог, просто перестала дышать. Мария нашла её утром, когда пришла кормить. Ребёнок был ещё тёплым, но уже мёртвым. Мария взяла её на руки, прижала к груди и завыла. Она выла так, как воют волчицы, потерявшие детёныша, без надежды, что кто-то услышит и поможет. Елиазар услышал, но не пришёл. Он лежал на циновке, закрыв глаза, и ждал, пока вой стихнет. С того дня Мария перестала на что-либо надеяться. Она также делала то, что нужно было делать, но внутри неё ничего не осталось.

Потом, через два года после смерти второй дочери, Елиазар ушёл в море и не вернулся. Это случилось в марте, когда весенние штормы ещё не утихли, но рыбаки уже начинали выходить на лов, потому что голод не ждёт хорошей погоды. Елиазар взял свою лодку и поплыл к восточному берегу, где, по слухам, водилась крупная рыба. С ним были ещё двое: его брат Ионафан и молодой парень по имени Матфий, которого взяли в первый рейс. Шторм налетел внезапно. Такое случается на Геннисаретском озере: вода, зажатая горами, ведёт себя непредсказуемо. Ветер меняет направление за несколько минут, волны поднимаются выше человеческого роста, и даже опытные моряки не всегда успевают укрыться в бухте. Лодку Елиазара нашли на камнях у восточного берега через три дня. Она была разбита в щепки, мачта сломана, парус разорван, днище пробито в трёх местах. Тела не нашли. Волны скрыли их навсегда, как скрывают щепку, обломок весла, память.

Мария узнала о смерти мужа от соседки, которая прибежала к ней запыхавшейся и с горящими глазами; такие новости в Магдале передавали быстрее, чем пожар.

– Елиазар утонул, – сказала соседка, не скрывая злорадства. – Лодку нашли, а его нет. Ты теперь вдова, Мария.

Мария не заплакала. Она стояла в дверях дома, дома Елиазара, который переходил теперь к его братьям, и смотрела на озеро. Вода была спокойной, голубой, с лёгкой рябью, как будто ничего не случилось. Как будто она не забрала трёх человек три дня назад.

– Спасибо, что передала новость, – сказала Мария, закрыла дверь и села на пол.

Она просидела так до вечера. Потом встала, собрала свои вещи, она знала что будет дальше. Дом Елиазара она больше не увидела. Его братья, Иосиф и Иаков, пришли на следующий день и выставили её на улицу. «Всё, что в этом доме, принадлежит семье Елиазара», – сказал Иосиф. Мария не стала спорить, ей оставалось только вернуться назад в родительский дом.

Алфей к тому времени состарился. Он ослеп на один глаз – катаракта, которую не могли вылечить ни местные знахари, ни греческие врачи, которых он выписывал из Кесарии. Дела он передал управляющему, молодому иудею из Иерусалима, который оказался ещё более жёстким, чем сам Алфей. Управляющий не знал жалости: выколачивал долги, отнимал лодки, сажал в ямы. Под его началом бизнес Алфея процветал, но имя сборщика стало ещё более ненавистным, чем прежде.

Мать, Саломея, всё так же ткала. Но пальцы её уже не слушались, артрит скрутил суставы. Полотно выходило кривым, с пропусками, с узлами – Саломея не замечала этого. Она продолжала двигать челноком, удар за ударом, словно надеялась, что если сделать достаточно много ударов, то смерть придёт быстрее.