Илья Хан – Поцелуй Искариота (страница 5)

Мальчик нахмурился. Он не любил загадок, любил ясность, определённость, то, что можно было пощупать руками или сосчитать. В девять лет он уже помогал отцу вести хозяйственные записи и гордился тем, что может сложить столбец цифр быстрее, чем Иаков, который был на пять лет старше.

– Ты снова про Бога говоришь? – спросил он.

Дед кивнул.

– Да, снова про него, про Бога Авраама, Исаака и Иакова. Про того, кто вывел нас из Египта и дал нам эту землю. Про того, кто обещал нам Мессию.

Слово «Мессия» Иегуда слышал не впервые. Оно звучало в синагоге, когда чтец разворачивал свиток пророка Исаии, звучало на рынке, где нищие проповедники выкрикивали предсказания, звучало дома, когда отец с дедом говорили о политике за вечерней трапезой. Но звучало оно всегда как слово из сказки. Мессия был где-то там, в далёком будущем, в туманном «когда-нибудь», которое никогда не наступает.

– Деда, какой он будет, этот Мессия?

Авиезер повернулся к внуку. Глаза его вдруг засветились огнём, который, казалось, давно угас под пеплом прожитых лет. Он выпрямил спину, насколько позволял возраст, и заговорил:

– Ты хочешь знать, какой он будет? Слушай же, он будет не такой, как все. Он родится в безвестности, но слава его воссияет от края земли до края небес. Он будет из рода Давидова, из того же корня, что и мы с тобой. И когда он придёт, а придёт он скоро, очень скоро, потому что чаша беззаконий переполнилась, он сделает то, чего никто не ждёт.

Старик поднял руку и указал на камни, лежащие внизу.

– Видишь камни?

Иегуда кивнул.

– Эти камни не просто камни. Это камни нашей земли. Земли, которую Господь дал нам в удел. И когда придёт Мессия, даже эти камни оживут. Они станут хлебом для голодных. Они станут водой для жаждущих. Они сами поднимутся из земли и сложатся в стены нового храма, прекраснее того, что построил Соломон. Потому что Мессия – не просто человек, он царь, который соберёт войско, какого не видывал мир. И войско это будет из огня небесного. И он прогонит римлян, и других язычников, и всех, кто угнетает народ Божий. Он восстановит престол Давида и будет править от моря до моря, от реки Египетской до великих гор севера.

Иегуда слушал, затаив дыхание. Камушек, зажатый в пальцах, выпал и покатился по крыше, но он этого даже не заметил. В его детском воображении вставали картины, одна ярче другой: огненные легионы, расступающиеся камни, римские орлы, падающие в пыль. И посреди всего этого – Мессия, с лицом, похожим на солнечный диск, с мечом, который испепеляет, с голосом, от которого рушатся стены.

– А мы будем с ним? – спросил мальчик, и голос его дрогнул.

Дед улыбнулся и положил сухую, как кора старой маслины, руку ему на плечо.

– Мы, Иегуда, будем с ним. Ты, я, твой отец, твой брат. Потому что Мессия придёт к своим, и свои узнают его. Может быть, не сразу, может быть, он придёт не таким, как мы думаем. Но когда он поднимет знамя, мы встанем под него. И тогда никто, слышишь, никто не посмеет назвать нас псами. И никто не посмеет унизить нас, потому что мы будем воинами царя небесного.

Иегуда молчал, переваривая услышанное. В его душе происходило то, что происходит с каждым ребёнком, впервые соприкоснувшимся с великой мечтой: реальность раздвигалась, как ветхий занавес, и за ним открывалось пространство, полное света и смысла. Камни Кериота переставали быть просто камнями, они становились спящим воинством, ожидающим приказа. Каждая травинка, пробивавшаяся сквозь известняк, была знаменем. Каждое облачко на горизонте – колесницей, несущей освобождение. Но детство тем и отличается от зрелости, что мечта в нём ещё не натыкается на реальность.

*****

Солнце уже клонилось к закату, и небо над Кериотом окрасилось в густо-багровый цвет, какой бывает только в Иудее, словно само небо помнит о крови, пролитой на этой земле. Иегуда сидел во дворе и строгал палочку ножом, подаренным дедом. Отец, Симон, вернулся с поля раньше обычного, потому что сегодня был день податей. Римская подать собиралась трижды в год, и каждый раз это было унижение, сравнимое разве что с публичной поркой. Сборщиком в Кериоте служил человек по имени Квинт Флавий, римлянин из вольноотпущенников, толстый, лысый, с маленькими свиными глазками и вечно потными ладонями. Он носил тунику с пурпурной полосой, на которую не имел права, и держался с особой наглостью, какая бывает у ничтожеств, дорвавшихся до власти. Квинт Флавий восседал на складном стуле посреди деревенской площади, и перед ним уже выстроилась очередь: крестьяне, пастухи, ремесленники– все, кто обязан был платить за право жить на собственной земле. За спиной сборщика стояли двое легионеров с короткими мечами, хотя в Кериоте никто и никогда не бунтовал, но римляне любили демонстрировать силу, особенно там, где в ней не было нужды.

Симон подошёл к очереди, когда солнце уже садилось. Он был уставшим, с лицом, серым от пыли, с мозолистыми руками, которые не разгибались до конца. Иегуда, повинуясь неясному порыву, увязался за ним; на площадь он ходил редко, а зрелище, пусть и неприятное, обещало хоть какое-то разнообразие. Очередь двигалась медленно. Каждый человек подходил к столу, кланялся – кланяться было обязательно, так предписывал закон – и выкладывал монеты. Квинт Флавий пересчитывал их с тщательностью, иногда покусывая монету, чтобы проверить, не поддельная ли, и записывал сумму в восковую табличку. Всё было буднично, почти скучно, пока не подошла очередь Симона.

– Симон сын Авиезера из Кериота, – произнёс сборщик, сверившись со списком. – Подать за землю, за дом и за право торговли маслом. Итого пятнадцать динариев.

Симон достал кошель и начал отсчитывать монеты. Иегуда видел, как дрожат его руки. Он знал, что пятнадцать динариев – это почти всё, что заработала семья за последние месяцы. Знал, что мать откладывала на эти деньги покупку новой одежды для младшей сестры, которая родилась прошлой весной, и что отец хотел купить второго осла, потому что старый совсем одряхлел.

Монеты ложились на стол одна за другой.

– Десять, одиннадцать, двенадцать, тринадцать, – сказал Симон, и голос его сорвался. – Четырнадцать...

Он замолчал, запустил руку в кошель и ничего не достал. Лицо его побелело.

– Четырнадцать, – повторил он, но уже тише. – Больше нет.

Квинт Флавий оторвал взгляд от таблички. Свиные глазки его сощурились.

– Пятнадцать, – сказал он раздельно, как говорят с глухими или с идиотами.

– У меня только четырнадцать, – ответил Симон. – Урожай был плохим в этом году. Камни, засуха, я доплачу в следующий раз, клянусь вам.

В очереди зашептались. Все знали Симона: он был честным человеком, всегда платил вовремя, никогда не просил отсрочек. Но Квинт Флавий не знал Симона.

– Ты слышал, что я сказал, – произнёс он, поднимаясь со стула. – Пятнадцать динариев. Не четырнадцать, не тринадцать, а пятнадцать. Закон един для всех, ты хочешь нарушить закон?

– Я не нарушаю, – сказал Симон. – Я прошу об отсрочке.

– Отсрочки не будет, – отрезал Квинт Флавий и кивнул легионерам.

То, что произошло дальше, Иегуда запомнил навсегда. Легионеры схватили Симона за плечи и поставили на колени прямо в пыль. Квинт Флавий обошёл стол и навис над ним, как туша.

– Ты знаешь наказание за неоплату налога: плеть, десять ударов. Или конфискация имущества.

– Но у меня семья! – воскликнул Симон. – Дети, если вы заберёте осла и землю, мы умрём с голоду.

Сборщик задумался или сделал вид, что задумался. Площадь замерла. Иегуда, сжимавшийся в тени колонны, видел, как его отец стоит на коленях перед римлянином, и чувствовал страх.

– Хорошо, – сказал наконец Квинт Флавий. – Я дам тебе отсрочку, но за это ты заплатишь дополнительный налог.

– Какой? – спросил Симон, ещё не веря, что буря может пройти мимо.

– Унижением, – усмехнулся сборщик. – Просто стой на коленях. И скажи вслух, чтобы все слышали: «Я, Симон, благодарю великий Рим за его милость и справедливость. Слава Богу, что великий Рим даровал мне милость». Скажешь – и я запишу тебе отсрочку; не скажешь – получишь плеть.

Площадь молчала, слышно было, как где-то на краю деревни заплакал ребёнок. Ветер нёс пыль, и она оседала на мокром лбу Симона. Иегуда смотрел. Он хотел закричать, но не мог издать звуков. Хотел броситься на легионеров, но ноги приросли к земле. Вот бы дед оказался рядом, дед бы что-нибудь придумал, дед не позволил бы. Но деда не было.

– Я жду, – поторопил Квинт Флавий.

И Симон сказал, медленно, с трудом выталкивая каждое слово, как камни из горла. Он сказал то, что требовал римлянин, и голос его был мёртвым, как камни Кериота . Легионеры отпустили его. Он поднялся с колен, не глядя ни на кого, и пошёл прочь с площади, слегка пошатываясь.

Иегуда догнал его уже у дома.

– Отец!

Симон обернулся, в его глазах стояли слёзы, единственные слёзы, которые Иегуда видел на лице отца за всю жизнь.

– Никогда, – сказал Симон, и голос его дрожал, – никогда не позволяй никому делать такого с собой, слышишь? Лучше умереть стоя, чем жить на коленях. Но я сделал это ради тебя, ради семьи, и мне стыдно, стыдно перед Богом.

Иегуда ничего не ответил. Но слова эти, как семена, упали в почву его души и начали расти. Ночью он лежал на циновке, глядя в потолок, и прокручивал в голове сцену на площади. Пятнадцать динариев, десять ударов плетью. Слова благодарности Риму. И ещё рассказ деда о Мессии, который придёт, спасёт их всех и выгонит этих ненавистных римлян.