Илья Елисеев – Власий (страница 3)

Через несколько минут Семен уже мог соображать. Обыденность восприятия показалась ему столь сладкой, что он позволил себе несколько минут просто стоять на карачках, наблюдая за тем, как рассасываются последние вибрации в его позвоночнике. Пусть все вокруг смотрят на него, пусть зовут полицию и росгвардию во главе с танками, все ничто и все пустяк по сравнению с упоительной нежностью запаха талого снега. Как ответ на наивное блаженство, преступное для мужчин в России испокон века, через пару минут из-за угла бодро вывалился наряд полиции, вразнобой стуча берцами по советскому граниту. Бритые молодые люди весело щебетали, помахивая дубинками. Их явно устраивало утреннее спокойствие, милостиво позволявшее вот так ходить, говорить и ничего не делать, радуясь грядущей весне, умеренно вкусному кофе и компании. А что еще делать, когда тебе всего двадцать, и в твоих легких упрямо рождаются новые бабочки с каждой сменой времени года? Чувства так наивны, так чисты и однотонны, что стоит только подумать и тут же рождается новая песня, в ритме берцев, ударяющихся без устали о гранит полов. Но радость, как известно, быстро сменяется на все что угодно, особенно если ты юн. К примеру, вид Семена омрачил государственные лики предчувствием работы, переключив рубильник, скрытый форменными фуражками. Ребятки посуровели, посерьезнели и выдвинулись вперед. Семен же повернул голову и широко улыбнулся. Он стоял к полиции задом, облепленным грязью и снегом, так что улыбка могла быть расценена в равной степени и как приглашение, и как издевка над общественным строем и нормами морали. Скорее всего, наряд почувствовал все сразу и еще что-то свое, ибо молодые лица вдруг прорезали морщины от сжатых челюстей, а очи превратились в бездонные колодцы яростного огня. На коже счастливого рака-Семена сконденсировалось колючее внимание, пристальный взгляд закона обжег нервные клетки. Он едва успел разглядеть, как раскрывается рот самого молодого из группы, как готовятся вылететь первые слова… На мгновение разбитый и совершенно растерянный копирайтер увидел себя со стороны. Нескладное, жалкое зрелище, извивающееся в попытках сохранить остатки достоинства. Семен мысленно простился с собой и сдался, покорно оставшись ждать неизбежного в снежной жиже. И тут, резко, по краю зрения к полицейским метнулась золотая молния. Разряд сжиженной воли на мельчайшую долю секунды остановил время, и тут же запустил его вновь. В это же мгновение взгляд Семена сместился, видение мигнуло и растворилось, исчезнув быстрее воробушка с крошкой в клюве. С точки зрения полиции его просто не было, остались только стены и утренний город. Наряд моргнул, сбив шаг. Ни один из них не готов был признаться сослуживцам, что только что увидел мужика, который стоя на четвереньках, призывно скалился, маня полицейского присоединиться к себе. Одно дело – пьяный московский содомит, и совсем другое – его видение, как известно существующее в твоем собственном уме. Это недопустимый урон чести, здравомыслию и рассудку, так что гнетущий образ был моментально вытеснен за границы сознания и стерт из памяти. Наряд снова улыбнулся, а после бодро потопал дальше, оставив невидимку моргать на своем месте. Неловко выпрямившись, Семен встал. Ноги дернулись, сделали шаг, еще шаг, и через мгновение копирайтер растворился в тишине детских площадок.

Глава 3.

Человек, который очень не хотел быть Семеном, развалился на скамейке. Его окончательно отпустило всего несколько минут назад. Внутренне чутье само привело его через закоулки между Фрунзенской и Спортивной в тихий пустынный дворик. Меж старых домов лениво падал снег, скрадывая звуки до полной неразличимости. Утренняя суета отступила, оставив место тем, кто не спешит. Старушки неспешно форсируют лужи, охая на каждом островке изо льда и снега, мамы катят коляски с, наконец, тихими младенцами, кто-то уже лепит снежную бабу. Рядом с мусорными баками курят подростки, прогуливая школу. Их цветные волосы смотрятся чересчур неуместно в классическом московском сумраке, покойном и тихом отрицании всего, что не касается еды и сна. Здесь могут быть лопатка и варежки на веревочке, длинные каблуки и мех на воротнике, даже туфли крокодиловой кожи, безжалостно обмакиваемые в слякоть, но никак не яркие пятна, напоминающие о чем-то наивном и теплом, что достают раз в год при генеральной уборке. Райские птицы или милые детские игрушки, своей наивностью далекие от всепроникающего цинизма и лжи, они могут быть только поруганы и раздавлены, но никак не живы сами по себе. Сдул пыль, неловко усмехнулся оставшимися зубами, положил на место. Как же они кричат о своей уязвимости… Или то шепчет уже не далекая старость? Вот пролетел голубь, прошел бродяга, прополз трактор с солью. Подростки ушли, спрятав руки в слишком длинные рукава. Снова наступила мягкая, будто серая бабушкина шаль, тишина.

Возможно, Семен заснул или потерял сознание, но совсем ненадолго. Сначала понемногу ушла головная боль, затем рассосались тошнота и судороги. По телу разлилось тепло, напоминающее о майском солнышке. Все немного вибрировало, нежась и размякая. Семену совершенно не хотелось вставать, ведь было так хорошо и спокойно в этом безмысленном супе из ощущений и видений. Перед его внутренним взором вздымались горы, объятые густым осенним лесом, он слышал гомон птиц и шуршание копыт оленей по мягким сосновым иглам. В этих светлых лесах каждый мог быть чем угодно и кем угодно, не рождаясь и не умирая насовсем. Поля вечной охоты, где усталый путник строит себе дом, вгрызаясь топором в столетние стволы, а после коротает ночь у огня, глядя на его извилистый танец. Течет вода, и вместе с ней текут дни, складываясь в тысячи лет безмятежного круговорота снега, ветра, роста и увядания трав. Кто попал в этот мир, где солнце – это раскаленный золотой шар, а звезды – алмазы на каменном небосводе? Кто ушел так далеко под землю, что забыл о своей прошлой жизни? Кто приносит жертвы на камнях, слушая, как его бог говорит с ним в шепоте ветвей?

Как только Семена посетила мысль, что он сейчас окончательно уснет, вкрадчивые пальцы дотронулись до его щеки. Его обдало душной вонью табака, пота и застарелой мочи, скомкав благостное наваждение. Это был невыносимо мерзкий контраст, и, как следствие, через мгновение матерный вой копирайтера разрезал морозный воздух. Семен высоко подпрыгнул и, развернувшись, вылупился на нежного бродягу, щерившего редкие зубы в идиотской ухмылке. Бомж не был агрессивным – он лопотал что-то невразумительное, но не пытался продолжить установление контакта между социальными слоями. Семен на миг подумал, что его приняли за своего и приглашают для сомнительных удовольствий, но с негодованием отверг эту мысль. Все же испачканной одежды недостаточно! Хотя, с учетом состояния физиономии, может и хватит. Божечки, что со мной творится, всхлипнул очнувшийся внутренний Семен. На короткий миг ему показалось, что все утренние приключения были лишь сном, привидевшимся на скамейке. Он по-прежнему должен идти на работу, думать об ипотеке и алиментах, а в перерывах напиваться как свинья, пытаясь заглушить сосущее одиночество пополам с чувством вины. Он – обычный Семен, чья жизнь в общем-то уже сложилась и никак не изменится до первого инсульта.

Морок исчез ненадолго, а может, именно эта жизнь на самом деле и была мороком. Продираясь сквозь бурю эмоций, поток событий вновь поднялся штормовой волной. Брызгая пеной с удил, мир ускорился и поскакал вперед, таща за собой запутавшегося в стременах Семена. Бродяга еще несколько раз покачнулся, а затем задрожал, как будто его ударило током. Он содрогнулся, согнулся, будто от чудовищной боли в животе, и, сотрясаемый конвульсиями, хрипло закаркал, разбрасывая по снегу густую коричневую слюну:

– Улица Строителей 7 корпус 2! Квартира 44, позвони два раза.

Семен с удивлением осознал, что фраза намертво впечаталась в его мозг. Раньше он с трудом помнил адрес родителей, свой и работы, но именно эти слова огненным тавром предстали перед его глазами, побуждая к немедленному действию. Не было никакого сомнения в том, что его ждут как можно скорее, и этого никак не избежать. Исчезло окружение, остались только слова. Императив, не требующий возражений, сильнее всего, что только можно представить, ударил в него тугой волной.

Иди! – заорал бомж, выпучив налитые кровью глаза, и ноги Семена сами сделали первый шаг. Слова пронеслись током по его нервным окончаниям, заставляя мышцы сокращаться помимо его воли. Он развернулся на месте и побежал, оскальзываясь и нелепо размахивая руками. С точки зрения окружающих все произошло чрезвычайно быстро, так что никто ничего толком и не заметил. Несколько криков, шлепанье ботинок по снегу, и вот изумленные бабушки, мамочки и беспутные подростки смотрят, как бомж, на секунду выпрямившись, с изумлением оглядывается по сторонам, а потом падает колодой на снег. Из его рта толчками льется темная кровь, разбавленная черными комочками. На лавочке остались забытые очки. Спустя пару часов, привлеченная запахом падали первая бездомная собака вылезает из-под забора, потешно морща облезлый носик.