Илья Елисеев – Власий (страница 5)

Время покатилось с обычной скоростью. Окутанный пороховой гарью, толстяк отчаянно хрипел, раздираемый изнутри жадным, ненасытным зверем. Агония горячечной муки бросила бьющуюся в судорогах тушу на спинку кресла, затем прокатила по полу и, наконец, оставила дергаться в луже телесных жидкостей. На толстяка обрушился ад, уничтоживший его за считанные мгновения. Вот был человек, а вот он превратился в фарш, удерживаемый только натяжением кожи. Лопнули глаза, смятые нечеловеческой волей, на лоскуты разошлись внутренние органы. Нервные волокна сошли с ума, беспорядочно гоняя сигналы по системе, судороги ломали позвоночник, крошились зубы, рвались связки. Толстяка мяло и разрывало под чудовищным гнетом, как будто его рвали челюсти стаи одичавших голодных собак. Сам Семен видел это как бы двумя разными взглядами – одна часть его яростно ликовала, а вторая застыла в ужасе, содрогаясь с каждой новой порцией. Наконец толстяк замер, распластавшись грудой пестрого тряпья на полу. Внезапно нахлынувший гнев, застарелый как шрам от охотничьего копья, толкнул тело Семена вперед. Наклонившись над умирающим, он воткнул ему палец в глазницу и тут же сунул в рот, облизав железистую субстанцию. Затем непокорные ноги сами ринулись в коридор и оттуда вниз по лестнице, унося Семена прочь от квартиры. На пути не оказалось никого – с момента первого выстрела прошло не более трех минут.

Глава 4.

Бежать по февральской Москве без ботинок – удовольствие для немногих йогов и аскетов, вознамерившихся встретиться с Абсолютом по сокращенной программе. Добравшись до дома Кости к вечеру, Семен боялся смотреть на свои ноги, измазанные в реагентах, грязи и снеге. Мозг рисовал ужасные картины сходящей пластами кожи, прожженной ядохимикатами, растворяющими автомобили, асфальт и снег. Какого же было его облегчение, когда в прихожей он не увидел даже мозолей. Ступни выглядели совершенно здоровыми, не знавшими ни бед, ни труда, хоть сейчас снимай на рекламу носков под личным брендом Тарантино. На кухне булькал чайник, стучали чашки и блюдца. Крохотный домик не располагал обширным набором удобств, метров и приспособлений, так что гостям предлагалось раздеваться в узких сенях, расположившись на перевернутом ведре. Размочалившаяся от времени дверь плохо закрывалась, и в щелку было видно, как свет вычерчивает линии на старом, исцарапанном паркете. Уютный запах домашнего тепла манил ощущением безопасности. Семен мог так сидеть в сенях часами, растворившись в переплетении звуков и запахов, но Костя, наконец, разлил кофе и громко позвал его на кухню. Он нисколько не удивился запыхавшемуся гостю, с бухты-барахты вломившемуся под вечер в его обитель «спокойных дум», или же «избушку на курьих ножках», как её называли немногочисленные знакомцы.

Константин обретался рядом с Узким, небольшим и старым райончиком на десяток домов почти в центре Битцевского леса. Его халупка, выглядевшая развалиной даже на фоне необслуженной архитектуры начала прошлого века, принадлежала конному клубу, числясь в качестве подсобного помещения. В ней хранились лопаты, вилы и другой запас инструмента, а также существовал Константин Бестужев, в шутку прозванный Бессменным. Долгие годы его худая рука нежила лошадей щеткой, укладывая волосок к волоску, давала ячмень и овес, выносила навоз и подметала листья. Он жил на территории, редко выходя за пределы леса пополнить запасы провианта, и был старше всех, даже дирекции клуба. Никто не знал, откуда появился этот худой и бледный мужчина предпенсионного возраста с черными волосами и едким чувством юмора, да никто этим и не интересовался. Сам же Константин шел на контакт далеко не со всеми, придирчиво выбирая собеседников. С Семеном он сдружился, когда тот привел малолетнего сына обучаться верховой езде. По словам Кости, его покорило то, как Сема прождал почти полчаса, пока детеныш решился подойти к лошади. Малыш закатил громогласную истерику, увидев животное. Он кричал, махал руками, захлебываясь слезами страха и неуверенности, а Семен молча стоял на коленях в мокрой щепе и обнимал его. Когда Виталик наконец успокоился, он сам подошел к неизвестному зверю, и с тех пор они появлялись на манеже неделю за неделей. Не каждый может искренне любить по-настоящему живых, сказал он одним вечером, пряча худое лицо в тенях, порождаемых тусклым светом лампочки Ильича. Однажды, к какому-то юбилею, Бессменному ученики и тренеры подарили пару дорогих белых кед какого-то очень известного бренда. «Белые тапочки» так пришлись ему по душе, что теперь он их не снимал круглый год, утверждая, что его ноги никогда уже не замерзнут.

Семен сел за стол и уткнулся носом в чашку с кофе. Он устало водил взглядом по захламленной тесной кухоньке, где с трудом моли уместиться два-три человека. На облупленных полках рядами стояли кофейники из гдровского тонкого фарфора и турки с вручную выточенными ручками. Закопченные и надраенные, побитые и как будто только купленные, они занимали все пространство от плиты до потолка. На самом верху, покрытый пылью, свисал витой медной трубкой и вовсе несуразный прибор непонятного назначения, вероятно, змеевик кустарного производства. Чашки, палочки корицы, кардамон и гвоздика, обязательный черный перец, ступки, кофемолки и прочие мелочи – казалось, Константин питается только кофе, презирая обычную еду. В качестве уступки общественному мнению, на столе стояла вазочка с конфетами. Краска с оберток уже поистрепалась, являя миру прозрачный пластик. Под цокот часов скрипели ветки, нагруженные мокрыми снежными шапками.

– Где это ты так замарался? – Константин нарушил молчание, откинувшись на спинку стула. – Опять в штопор вошел?

Семен виновато опустил глаза, но промолчал. Кажется, в этот раз ему лучше просто молчать. Костя хороший, его ни за что нельзя втягивать вот в это вот все. Раньше отеческие наставления Семена раздражали, но сейчас он даже был благодарен за внимание к себе. Точно, ни в коем случае нельзя впутывать в свои проблемы Костю, который так любит лошадей. Надо собраться с мыслями и как-то придумать план действий. Точно, пусть говорит, а я сейчас…

– Никакого плана не будет.

Семен перестал считать количество полосок на клетчатой скатерти.

– Что?

– Никакого плана не будет. Если ты не возьмешься за ум и не перестанешь бухать, никакой план тебе не поможет.

– Костя, я трезвый. Совсем, правда. На меня… ну, это… гопники напали.

– Хватит, Сёма. Хватит. Ты приперся ко мне ночью, измазанный по уши в грязи и каком-то говне, без ботинок и с зенками по пять рублей. Ты, правда, думаешь, что я поверю, что ты опять не начал пить? Ты с сыном давно виделся?

– Я… – Семену внезапно захотелось плакать. Слезы тугим потоком подступили к горлу, сжали горло и против воли хлынули из глаз. Ему пришлось укусить себя за руку, чтобы не закричать. Сын. Теперь он его никогда не увидит. Маленькие пальцы больше никогда не дотронутся до его щеки, больше он не услышит «Пап! Смотри, где я!», никогда. Тонкий, с подвыванием, бабий вой рвался откуда-то снизу.

– Ты. Давай посмотрим на вещи трезво. Ты не смог сохранить семью. Ты, а не кто-то другой, не стал бороться, а просто сдался и позволил вещам идти так, как они шли. Ты выбрал легкий путь, позволив самому себе превратиться в пародию на мужика, вечно сопящую о том, как несправедлив этот мир. Это был ты. Или нет? – Константин придвинулся, будто принюхиваясь. – Сёма, это ты?

– Я? Наверное, я, Костик. Наверное, я – Голос дрожал и подпрыгивал, срываясь на фальцет.

– Хм. А работает-то кофеек. На время ты – это почти ты, так что давай поговорим серьезно.

Семен поднял глаза. Кожа Константина стала похожей на дерево, источенное годами дождей и снега. На коричневой, грубой поверхности черными полосами пролегли глубокие морщины, резко очерчивая каждый изгиб.

– Ты, конечно, виноват Сёма, но не во всем. Уж извини, но рыхловат ты для того, чтобы сводить счеты с жизнью. – Константин плюнул под стол. – Я вижу многое, и вы двое для меня лежите как на открытой ладони. Ты сорван, Сёма, и только твой гость удерживает тебя от падения во мрак. Для меня он безопасен, ибо я вне его власти. Я вне любой власти, ибо я и есть власть, я вне игры, потому что я и есть игра. Я есть сама граница. Короче говоря, не надо пытаться меня надуть, дружок, ты еще слишком слаб. В твоем положении надо учиться договариваться невзирая на прошлое. Что же до тебя, Сёма, то я тебе искренне сочувствую. Стать дваждырожденным поганая судьба сама по себе.

Константин задумчиво почесал нос.

– Вот что. Попробуй поговорить со своим гостем – тут недалеко есть хорошее место. Я тебе расскажу, как идти. Ботинки в прихожей, там же найдешь какую-то одежду.

– А как же… ночь ведь? – Семен очень не хотел идти в лес. Это была единственная мысль, пробившаяся сквозь ступор от непонятного монолога.

– Тебе уже все равно. Тем более, что я все что мог, уже сделал.

Константин объяснил дорогу, потом проводил, или, скорее, вытолкал оцепеневшего Семена за порог. Он даже кофе допить ему не дал, как и взять конфету «на дорожку». Напоследок, стоя у дверей, Костя крепко схватил друга за руку, вперившись в лицо немигающим взглядом.

– Больше никогда сюда не приходи. Понятно?