Илья Елисеев – Власий (страница 6)

На Семена повеяло могильным холодом. В черных зрачках друга переливалась и мерцала ониксовая масса, похожая на поверхность старого, обильно смоченного влагой, обелиска. Сами собой склонялись колени, дрожа от ощущения циклопической, непреодолимой силы. Был то дождь или кровь? Кто пел, срывая голос до хриплого рева, у подножия того идола? Семен медленно побрел к воротам, затем обернулся и посмотрел на Константина. Тот стоял в дверном проеме, замерев в лучах тусклого света.

– Сёма!

– Что?

– Я надеялся, что это никогда не произойдет. Прощай!

Константин закрыл дверь, постоял несколько минут, прислушиваясь к удалявшимся шагам, затем быстро пошел на кухню, с грохотом отбрасывая двери перед собой. На мгновение он замер, разглядывая остатки полуночного кофе, вздохнул и коротким движением разбил чашку Семена об угол стола. Бормоча под нос скороговоркой древние как мир гортанные слова, он медленно склонился над осколками и трижды плюнул на них. Где-то вдалеке хрустнула под снегом ветка, и снова наступила тишина.

Через полчаса Константин уверенно шел через сугробы, неся небольшой холщовый мешочек на черенке лопаты. Он собирался закопать чашку в том месте, где никто её не найдет в ближайшие пару сотен лет. Сами понимаете, в Москве такое сделать весьма непросто.

Глава 5.

Точка назначения для Семена оказалась оврагом, заваленным снегом и ветками. Летом лесники сбрасывали сюда обрубки, обрезки и прочие отходы облагораживания территории, ожидавшие буреломом оттепели и расширения финансирования. Ажурное кружево ветвей неаккуратно торчало из белого покрова, посылая небу загадочные знаки тонкими, корявыми пальцами. Пока не наступила зима, и эта часть парка окончательно не вымерла, дети играли в шалаше, населив его сломанным грузовичком, чайным набором для песочницы и одноглазой куклой. Впрочем, пиратское логово (или дворец принцесс, в зависимости от контингента) продержался недолго, частично разоренный ветром, но в основном – полуночными пьяницами. Под мерцающим фиолетовым светом московского ночного неба, похожим на барахлящий экран старого телевизора, снег едва-едва, на грани видимости, переливался разноцветными огоньками.

Спустившись в овраг, Семен постоял несколько минут, давая глазам привыкнуть к густым теням. Там, на самом дне, где весной тек мутноватый ручеек, сидел хозяин давешней квартиры, уместив объемистый зад на гнилом бревне. Толстяк меланхолично ковырял в снегу веточкой, рисуя замысловатые узоры. Когда Семен со скрежетом и треском съехал по склону, он приподнял голову и доброжелательно улыбнулся.

– Приветик! – на его щеках образовались умильные ямочки. – Ну, ты и здоров по лесам колабродить. Я уж думал, никогда не придешь. Садись, поболтаем.

За время плутания по ночному лесу внутри Семена окончательно оборвалась истончившаяся ниточка, удерживавшая его за прежнюю жизнь. Все ушло, вытекло из души, оставив за собой небольшую россыпь спутавшихся мыслей. Он, волей или неволей, убил человека. Возврата к прежней жизни нет и быть не может, ведь всюду развешаны камеры, да и соседи наверняка его опознают. Сесть в тюрьму на остаток жизни? Или отправиться в психбольницу. Вариантов немного, и каждый из них пахнет весьма скверно. Бежать? Без денег, без знакомств, без особых умений… Кому нужен взрослый московский копирайтер – даже в столице таких, как он, за мешок по рублю отдают, не говоря уже о других странах. Да и как перейти границу? Куда ни плюнь, либо смерть, либо смерть с предварительным калейдоскопом мучений. Семена вырвали из привычного болота и бросили на яркий свет, безжалостно сушивший его нежную шкурку. Он чувствовал, что все, что было им во внешнем мире, что манифестировало его бытие, за два неполных дня провалилось в тартарары, утащив за собой три десятка лет. И это было освобождением. Прошлое, как шелуха, слезала с его траченной молью души, оставляя голое и незнакомое нутро. Мысли текли и возвращались вспять сквозь густой мед реальности, проходя через сознание влажным ветерком, и в этом была своя первозданная, искренняя чистота. Когда нет завтра, когда вчера уже исчезло, каждая снежинка переливалась драгоценным камнем, а в голых кронах деревьев рождались непонятные и от того еще более красивые стихи, написанные тонкими фрактальными рунами прямо на небосводе. Подходя к оврагу, Семена стало двое – в его теле шел прежний он и кто-то еще, совершенно новый и в то же время монументально древний.

Настороженно, стараясь не делать лишних движений, он уселся на бревно. Толстяк искоса глянул на него и сложил руки на животе. Веточка куда-то пропала, как и узоры.

– Да, положение у тебя, братец, полное говно.

Семен присмотрелся к темной фигуре, уже второй раз оказавшейся в опасной близости от его организма. Через неё можно было увидеть снег. Полы халата то обретали плотность, то растворялись почти до неразличимого танца теней.

– Знаешь, бывают неудачные дни. – Толстяк коротко вздохнул, и примирительно поднял руку. – Не могу сказать, что мы начали наше общение с подходящей ноты. Впрочем, ты тоже должен меня понять. Не каждый день к тебе в гости входит покойник с хором в голове. Ты хоть понимаешь, на что ты подписался?

Семен озадаченно покачал головой. Ему было трудно сосредоточиться – меланхоличное безмолвие сменилось бурей эмоций, раздергивающих восприятие в разные стороны. Ярко-белый страх сменялся сполохами гнева, то пропадая, то обжигая синапсы. Слова путались, разбегались как тараканы при включенном свете. – Ты кто такой, а? – Ничего умнее он сказать не мог, но и молчать было нельзя. Раз уж перед тобой сидит призрак, надо с этим что-то делать. В конце концов, мир очевидно изменился, и чтобы выжить, надо как-то соответствовать его законам. Или поддаться шизофрении, что для конкретного индивида одно и то же. Семен твердо решил идти до конца, наверное, впервые в своей жизни.

– Я? Теперь уже, наверное, не важно. Я был много кем, но сейчас всего лишь отголосок, дух, у которого остался единственный шанс на спасение. – Собеседник мрачно покачал головой. —Видишь ли, меня послал тот, кто живет в тебе. – Накрашенный ноготь уперся в солнечное сплетение Семена. – Он, тот, кто живет в тебе, не может говорить с тобой… пока. По-крайней мере, так, как к этому привык ты. Я же оказался весьма кстати – после моей смерти он, скажем так, взял меня в плен. Теперь я выступаю посредником между ним и тобой. Вот такие расклады. Наверное, я бы мог тебе помочь, да не знаю как. Себе-то я не помог. Сейчас мне сложно концентрироваться, мое внимание, намерение рассеивается с каждой минутой…

– Зачем ты в меня стрелял? – Путаные словеса действовали на нервы. Надо начинать с чего-то понятного. – Тот бомж, он же меня к тебе привел. А ты пустил в квартиру, как будто ждал. Ты кто такой?

– Всего лишь практик, пытающийся выжить. – Пухлые губы скривились в горькой усмешке. – Пойми, мальчик, этот мир несправедлив. Есть сильные и есть слабые, и в то время, как сильные берут то, что могут, слабые могут надеяться только на милость. Ты оказался не в то время, не в том месте. Если бы я мог, поверь, я бы никогда никого не тронул. Но жизнь… жизнь заставляет нас выживать. Ты же полез в петлю сам, хотя мог просто уйти…

– Стоп. Откуда ты знаешь? – Внимание Семена уцепилось за слово, развернув перед его глазами цепь событий. Покойник, петля, Костя… Все началось именно с петли. – Я никому не говорил, что собирался делать. Ни-ко-му, ни единого слова. Ты знаешь меня?

– Энергии, мой мальчик, энергии. Они расходятся кругами, и посвященные практики, такие как я, чувствуют все, что происходит в мире. – Толстяк врал. Это было очевидно. На Семена посыпался град слов, имен и фактов, не имевших никакого значения. Призрак нес пургу, перебирая толстыми пальцами. Он явно нервничал, если это слово вообще применимо к духам – расположить к себе собеседника как-то не получалось. Может, они уже встречались? Толстяк говорил с ним, как будто знал его довольно хорошо, хоть и скрывал это. Раньше не было лучшего блюда для Семеновского ума, чем долгие, умные и обстоятельные разговоры о великом и вечном. Всю свою жизнь он опирался на слова, искал доверия через них и доверял без оглядки тем, кто говорил с ним. Но сейчас его нутро говорило об обратном. Его путают. Толстяк точно замешан в его… смерти? Может и так. Он стрелял в него. Возможно, даже попал, и теперь Семен, а не он ищет мести в мире мертвых. Впрочем, как разница? Ничего не осталось, кроме этой туши, извивающейся в попытках опять обмануть, опять запутать, опять уничтожить… Опять ложь, всю жизнь одна ложь, никто и никогда не любил, они растоптали мою любовь, они растоптали меня, хотя я так хотел, я так старался, я пытался, и не получилось, а они, они, они…

– Да, конечно. Расклады. – Голову Семена пробил с десяток раскаленных гвоздей. Гнев, удушающая ненависть, вспыхнули пламенем из самой глубокой дыры в преисподней, заполонив все его нутро. Это было что-то особое, одновременно погребенное давным-давно и совершенно новое. Мир вокруг замер и потускнел, остался только миг, в котором его душа вскипела от ненависти и злобы, расплескивая бурлящую черную жижу. Он уставился толстяку в глаза немигающим взором.