Илья Елисеев – Власий (страница 2)

…человеку казалось, что он пролежал в снегу несколько тысяч лет. Звезды крутились перед его взором, иногда скрытые пеленой синих и зеленых огней, танцевавших в вышине. Вечность несла в себе покой несуществования, присущего только природе – человек был частью Вселенной, такой же, как сухостой, сугроб или камень под ним. Внимая ветру и холоду бесконечной ночи, он забыл сначала жуткую сцену пира на собственных костях, потом свое имя, а затем и все, что было им. Многие годы человек просто смотрел вверх, восхищаясь удивительной круговертью огней над собой, складывавшихся в удивительные видения. Там бил хвостом огромный змей, удерживавший воды всех морей, там гром бил в осину, а из-под земли выходили удивительной красоты девы с холодными глазами. Он видел все и ничего, зная, но никак не участвуя. А потом пришел медведь и, неловко взяв его голову своими огромными лапами, водрузил её обратно на его тело. Человек покачнулся, поклонился и пошел дальше. Говорят, он вернулся домой с первыми лучами тусклого рассвета и никогда больше не был прежним, хотя всего лишь ходил за хворостом в лес.

Глава 2.

Утром был четверг, и потому Семен осознал себя целиком уже в метро. Вагон мерно покачивался через черное ничто, изредка моргая фонарями в сонные глаза сплюснутых как шпроты пассажиров. Раньше, лет пятнадцать назад, ностальгические синие старички-Ежи и функционально-строгие «номерные» вагоны каждое утро встречали почти шесть миллионов человек в день уютным желтым светом бабушкиной лампы. Казалось, что эта состарившаяся, но добрая подземка как бы украдкой, незаметно для краснокаменных башен и асфальтированных улиц, гладит тебя по руке и сует конфетку в карман перед долгим днем. Просыпайся, внучок, ты умненький мальчик, ты сможешь. И пусть в той подземке жили бомжи и собаки, пусть осыпалась побелка, а сиденья никогда не были мягкими, все же она любила тебя, окутывая своим особым запахом. В ней можно было быть чуть-чуть пьяным, немного раздолбаем, не чувствуя огромного города над своей головой. С роботами, эффективно перемещающими возросший пассажиропоток из одной точки в другую, такие шуточки не прокатывали. В глянцевом мире победившего успеха дуракам было не место – их выбраковывали ярким светом, освещая несовершенство на суд сограждан. Экраны не терпели слабости, глупости и вялости. Тут ты ехал исполнять функцию, ради которой твое существование, собственно, и терпели.

Натянув шершавую шапку на уши, Семен поднял глаза от телефона и уставился на свое отражение. В начищенном стекле обреченно качался на поворотах запойный упырь, напоровшийся на священника-самбиста. Лицо отекло и обмякло куда-то вниз, натянув нездорово-бледную кожу. Из ореола черных синяков на равнодушный мир глядели две узкие красные щелочки, то и дело пускавшие слезу в заросли перепутанной бороды. Очки с солидным минусом еще сильнее уменьшали глаза, добавляя жути невольным соседям по вагону. У Семена дрожали руки, во рту перекатывалась похмельная гниль. Невыносимая тяжесть давила на плечи, не хватало воздуха. Собрав остатки сознания в мягкую кучку, Семен решил пройти последний перегон по поверхности, благо руководство от него не требовало присутствия по часам.

Эзотерический портал «Семь облаков», совмещенный с магазином и студией ногтевого дизайна, своего копирайтера в целом любил и ценил. Быть может помог всесильный Фатум, или норнам ловко удался именно этот узор, но так удача была благосклонна к нему далеко не всегда. Случилось так, что генеральный директор и хозяин заведения в одном лице с начала локдауна осела на дальних югах и не стремилась возвращаться на отчизну. Мешала чума, потом специальные мероприятия высокого начальства, а затем и сотня других оправданий, среди которых узкое сообщество подчиненных почитало главными факторами горячих негритянских парней и доступность разнообразных «лечебных» трав, помогающих при глаукоме и депрессии. Впрочем, возможно она и вовсе пропала – никто с ней с той поры не контактировал, кроме завсклада, Марии Васильевны Смирницкой. Одетая в немыслимо пестрые шелка с «Садовода», в текущей реальности она была регентом при отсутствующем императоре, наделенная полной и абсолютной властью. Предприятие снабжало отчизну амулетами, приворотными духами, картами Таро и волшебными палочками, но особенно хорошо шли ароматические свечи. Как раз их то и поставляла неукротимая Мария Васильевна, добывая в малоизвестных цивилизации местах за сущие гроши. На круг получалась солидная жменька чистой прибыли, что позволяло худо-бедно платить аренду и содержать сайт. В сем одухотворенном курятнике Семен два года назад пришелся ко двору, вяло распушив хвост творческой личности, облагороженной поиском средств к существованию. Конечно, на зарплату это никак не влияло, но и к его регулярному разгильдяйству тоже особо не придирались.

Подперев плечом серый камень стен Дворца Молодежи, Семен в обществе накофеиненной газировки уставился на Комсомольский проспект. Влажный холод утреннего сумрака прочистил отмирающие синапсы, протолкнув апатию на задворки сознания. Подстегнутые легальными стимуляторами ЦНС, в сознании завели хоровод упрямые факты. В особенности никак не удавалось поженить разгром в квартире с отсутствием повреждений на тушке. Так не бывает. В реальности не бывает, хоть что говори. Никак нельзя напустить лужу крови без дырки в организме. Это уже не эзотерика, а натуральное фэнтези, с чудесами и драконами. Впрочем, стоп! А вдруг ему вообще все это пригрезилось? Ведь бывают же непредсказуемые эффекты, если, скажем, субъект не был готов договориться с духом вещества? Улыбка раздвинула усы. Ничего не произошло на самом деле, это был мираж испуганного и мятущегося ума. Чудо! Волос нет, а чудо есть.

Власий есть, а тебя нет.

Семен моргнул и закашлялся, подавившись колючим дымом. Голову пробил десяток тупых гвоздей, загнанных прямо в нежную мякоть мозга. +Власий есть!+ рокотало под сводами, пугая голубей. +Власий здесь!+ ревела двигателем синяя бэха, разбрызгивая снежную кашу из-под колес. +Власий! Власий! ВЛАСИЙ!+ душил золотыми кольцами змей, вынырнувший из потаенного сердца Нижнего мира. Рассудок разорвался на части, потерявшись в раскаленном добела мареве. Казалось, вот-вот лопнут сосуды, треснет кожа и мясо изойдет паром на хмурых камнях. Семена трясло, буквально выворачивая наизнанку. Время растянулось и потеряло смысл, разделенное на череду замерших снимков. В каждой капле воды, замерзшей, испарившейся и текущей, рождались и рушились вселенные – снова и снова умирал Имир, разбивалось мировое яйцо, а Шива неистово плясал, вгоняя с каждым неистовым толчком ноги нежный хрящ все глубже и глубже в хрустящую гортань реальности. Каждый миг являлся вероятностью порождающей миллиарды новых вероятностей, равновеликих и равноправных, сплетающих все новые и новые нити узора. Кто скажет, что есть и чего нет, если каждый из живущих – не более чем тень из череды теней, скользящих своим вниманием по бесчисленному множеству миров? Дикая, неистовая пляска для тех, кто видит лишь одну песчинку под волнами ревущего океана, и воды жизни для вечно голодных левиафанов, просеивающих клубящуюся придонную пену в поисках одиноких искорок сознания. Семен заорал от ужаса, почувствовав, как приближается тень, высасывая своим присутствием остатки света над ним. Он не мог видеть, ведь у него не было глаз. Не было ни кожи, ни тела, ни стука сердца, ничего, кроме собственного «Я», каким-то образом висевшего… где? Ответа не было, но он сейчас и не был нужен. Семен знал, что его скоро сожрут, и он перестанет существовать на столь глубоком уровне, столь фундаментально и окончательно, что даже самое тяжкое бытие представлялось раем. Паника достигла пика, пробив его сознание насквозь, и в этот миг он ощутил, как в его центре как будто открыла глаза какая-то дополнительная часть. Это был не Семен, точнее, это было нечто, ощущавшееся как его «плоть», но не принадлежавшая ему. Золотой импульс внимания был холоден и жесток, взирая на мир равнодушными глазами притаившегося полоза. Тяжелый, неизменный в своей природе, и в то же время пламенный, как отблеск солнца, металл возник как ответная ассоциация, хоть какая-то характеристика происходящего для Семена. Змей внутри него поднял голову и принюхался, неторопливо гладя воздух языком. Он тоже чуял присутствие чудовища, но не боялся его. Левиафан мог пожрать его играючи, но был слишком большой, чтобы среагировать быстро, и слишком сильный, чтобы сомневаться в себе и своих поступках. Ему было очень хорошо известно, что надо делать. Золотой полоз развернул блестящие кольца и обхватил Семена, стягивая его суть в единое намерение. Бежать.

Наваждение кончилось, как будто повернули рубильник. Жидкая грязь облепила штаны и рукава куртки, забрызгала жгучими точками лицо. Бешено стучало сердце, пульсировали сосуды в шее и голове, наказывая за чрезмерное напряжение. Семен хотел вдохнуть и не мог, хотел моргнуть, хотел сделать что угодно, чтобы его отпустили. Мир обрушился на него сенсорным штормом, перегрузив рецепторы звуком, цветом, осязанием и обонянием. Никогда он не ощущал реальность в такой полноте, от движения капельки пота на большом пальце правой ноги до запаха пота прохожего, наступившего в грязь перед ним всего лишь пять минут назад. Глаза были готовы взорваться, кожа горела огнем, а уши – лопнуть от перегрузки. Содрогаясь в мучительных спазмах, Семен успел подумать, что глупо было избежать смерти от пасти гигантского зверя, чтобы пасть жертвой собственного тела. И это сработало. Ему показалось, что кольца вокруг его сознания, до того не осознававшиеся как отдельная часть ума, ослабли. Вместе с силой объятий уходила сила, мощь, намерение и мир, грохоча, затихал вокруг, возвращаясь к нормальной жизни.