Илья Долгополов – Зеркала (страница 2)

– Возьмёте шесть – чёрную ленточку в подарок, – продавщица смекнула, что перед ней не самый щедрый клиент, и попыталась включить маркетинг.

– Не надо ленты, – отрезал Борисов и, отсчитав восемь сотен, положил их перед продавцом.

В траурном зале собрались самые близкие Арсентьева. Из всех Борисов знал лишь Нинку, Васютина и еще пару давних приятелей.

Васютин, завидев вошедших, тут же подлетел с поминальными платками и свечками:

– Привет… Вот ведь как бывает, – затараторил он, – только в выходные виделись, и вот… умер. А ты чего – четыре гвоздики? Друг ведь.

– Похорон, сказали, сегодня много. Последние забрал. Одна ещё оставалась, но надо же чётное, – ответил Борисов, не моргнув.

– А я у нашей школы взял, там ларёк открылся, гвоздик море и никого нет. Разве ты не знал?

– Ты чего пристал? – осекла его Светка. – Иди, платки раздавай.

Картина, можно сказать, грустная.

Арсентьев лежал в гробу, словно улыбаясь, лицом к своей фотографии.

Борисов на мгновение представил, что в этом гробу мог быть он сам. В свои-то сорок с копейками… Его передёрнуло.

Он подошёл, положил цветы, задержался взглядом на лице усопшего. Потом, положив ладонь на край гроба, тихо подумал:

«Я не знаю, что говорят в таких случаях. Не часто на такие мероприятия хожу… Ну ты это… давай там.

Чёрт, что я несу?

Прости, если что не так».

– Ты видел? Он как живой… улыбается, – тихо прошептала Светка.

– Видел, – сухо ответил Борисов. – Скорее, посмеивается над нами.

– Ты чего такое говоришь?

– А что? Взял и кинул всех! Жену с младенцем, друзей, работу. Ему уже всё равно, а нам расхлёбывай.

– И что ты там собрался расхлёбывать?

– Ну не я. Нинка, коллеги по работе…

– Не твоё это дело, – Светка вытерла слёзы. – Пойду, Нинку обниму.

– Иди. Ей как раз до тебя сейчас.

Сзади подкрался Васютин, как лис в курятник:

– Инфаркт.

– Тьфу ты, чёрт, напугал, – вздрогнул Борисов. – У меня самого чуть инфаркт не случился.

– Говорят, давно ходил с этой болячкой. Если бы вовремя обратился – жил бы долго и счастливо.

– Не обратился… Ты сам-то часто по врачам ходишь, а, Васютин?

– Регулярно. Каждый год – чек-ап.

– Харэ заливать.

– Серьёзно. Анализы там всякие сдаю.

– И что, помогает?

– Не знаю. Сдаю и всё, – Васютин огляделся по сторонам. – Всё, батюшка пришёл. Сейчас отпевание начнётся, потом на кладбище. Вы поедете?

– Нет, не люблю поминальную еду. У людей и так горе, а их кормят какими-то, прости, помоями, да и в департаменте ждут. Совещание перенесли.

– Ладно. Я пойду, вдруг кому помощь нужна. Бывай, Борисов.

Кстати, что насчёт встречи выпускников? Вас ждать?

– Жди.

– Отлично. По пятёрке с носа скидываемся. В ресторане будем отмечать.

– А чего не в Москве сразу? Накрыли бы в школе, как тогда, в сам выпускной.

– Завидов предложил. Всё-таки – тридцать лет. Не хухры-мухры, дата солидная.

– Ладно, в группу нас добавь, – Борисов протянул руку.

3

– Где твой отчёт, Митя?! – нервно выкрикнул Трутнев. – Я неделю жду! Что мне министру докладывать?

– Я на похоронах был. Арсентьев умер.

– Опять!?

– Что значит «опять»? – опешил Борисов. – С ним это впервые.

– Всё остришь!? Я не про него конкретно. А про то, что помирать стали слишком часто, – отмахнулся Трутнев. – Кстати, что с ним случилось?

– Инфаркт, сказали. Прямо на работе. Так что и Вам не советую так нервничать – а то, не дай Бог, потеряем такое светило.

– Типун тебе на язык. К вечеру жду отчёт.

Борисов любил Трутнева за то, что тот снаружи был злой, а внутри… ранимый, добрый, отзывчивый человек, затюканный женой и кучей начальства. Именно Трутнев когда-то открыл ему двери в департамент благоустройства. Хотя Борисов так и не понял, что в этом было грандиозного, но Трутнев напоминал об этом при каждом удобном случае. Как, впрочем, и сегодня.

– Ты, видимо, совсем забыл, кто тебя в люди вытащил? Кто тебя с рынка сюда затащил, а?! – не унимался Трутнев. – Сидел бы сейчас, жопу морозил и бабьими трусами торговал.

Борисов не стал вступать в дискуссию. Он представил, как сидит на рынке, трясёт на ветру трусами, похожими на те, что носит его жена, – и ему стало смешно.

– Чего лыбишься?! – рявкнул Трутнев. – Иди работай уже!

Работа у Борисова была не пыльная: раз в месяц – отчёт о деятельности департамента, пару раз – выезд «в народ», поработать с жалобами граждан. Платили за это тоже не ахти. Не сказать, чтобы место было хлебным. Но менять его на что-то более серьёзное он не стремился. То тут, то там заводились громкие дела, выносились приговоры – в основном тем, кто занимал посты пожирнее.

Нет, не то, чтобы он не хотел быстро разбогатеть. Просто был уверен: риск в этих делах не оправдан. По крайней мере, именно так он объяснял это всем, кто пытался разговорить его о работе. На самом деле Борисов прекрасно понимал: всё это лишь отговорки. Он банально боялся. Боялся тюрьмы – да. Но ещё больше боялся ответственности, которая прилагалась к по-настоящему хлебным местам.

А здесь – спокойно. Знакомо. И ничего особенно не меняется, разве что вывеска на двери: был комитет – стал департамент.

Приближался обеденный перерыв, и Борисов по привычке заглянул в соседний кабинет, где восседала давно приглянувшаяся ему пассия по имени Марина. Она была чуть младше его, с хорошей, как казалось Борисову, фигурой, пышной грудью и коровьими ресницами. Дама глубоко замужняя, но на слепые ухаживания коллеги реагировала спокойно – и даже, как ему казалось, с взаимностью. Борисов неоднократно представлял их интимный союз, но сделать первый шаг не решался, поэтому все его эротические фантазии ограничивались редким сексом со Светкой – когда он мог представить на её месте Марину.

– На обед пойдёшь? – крикнул он в приоткрытую дверь.

– Да, секунду, кошелёк из сумки возьму. Беги пока, займи очередь.

Столовая департамента уже была переполнена сотрудниками, топчущимися возле вывешенного меню. Стройная очередь гуськом тянулась к кассе, все держали в руках подносы. Для Борисова, да и, наверное, для многих здесь обед был чуть ли не лучшим моментом посреди серых будней. Вдобавок, он вдоволь мог насладиться глубоким вырезом декольте своей вожделенной подруги, которая не стеснялась делать его всё глубже и глубже. Иногда она надевала прозрачный бюстгальтер, сквозь который Борисов разглядывал её огромные коричневые соски.

– Где пропадал с утра? – поинтересовалась Марина.

– Друг умер, на похороны ходил.

– Боже, какой ужас!

– Ничего ужасного, обычная история, – ответил Борисов, не отрывая глаз от узоров на её бюстгальтере.

– Молодой?