Илья Бухарин – В петле из колец (страница 7)

Мелинда дула себе под нос, чтобы сдвинуть нависшую прядку рыжих волос, и обмахивалась крышкой от кружки, словно веером.

– Пап, пожалуйста, займи парня, расскажи ему про Галвестон. День у него выдался нелегкий.

– А у меня дерьмовый. Так что… – Эрни не договорил, потому что Мелинда наклонилась к отцу так, чтобы диалог оставался только в их зоне досягаемости.

– Папа, он сегодня до хера чего пережил. Мы направили оружие на его отца, а ты пошел его казнить. Даже я была уверена, что ему конец. Представь, что было у Джея в голове, а ты еще и наорал на него. Пожалуйста, перестань жалеть себя и просто помоги внуку прийти в чувство. Отвлеки его, пожалуйста. Я хочу, чтобы мой сын не запомнил этот день как тот, когда мы чуть не лишили его отца. Ты и дальше можешь хлебать свои два литра чая и примерять роль пострадавшего, но не ты ли мне говорил, что роль жертвы – это не привычка, а зависимость похлеще кокаина, которая убивает дольше и мучительнее?

– Ой-ой! Вы посмотрите, кто тут заговорил. Фраза прекрасная, и тебе, как никому, надо… – Эрни вдохнул побольше тяжелого горячего воздуха и, договаривая свою разогревочную фразу, собрал из чертогов памяти все о дочери, чем можно было ответить, и приготовился дать ответный залп с максимальным содержанием желчи: – …ее усвоить.

Внезапно старик увидел, что Мелинда уже ушла, а перед ним стоял Джей с непонимающим взглядом. Эрни понял – момент упущен, и это к лучшему. Редкий случай, когда он был готов признать, что дочь права. Единственное, что он мог ей противопоставить – свое недовольство. Эрни отвернулся и, чуть подумав, молниеносно повернулся к внуку, садящемуся в кресло, с вопросом:

– Сынок, а знаешь, зачем люди строят одноэтажные дома?

– Нет, сэр.

– Чтобы не ебнуться.

Оба помолчали пару секунд, прежде чем Джей улыбнулся и начал часто кивать, немного меняя положение в кресле от неловкости момента. Встретившись со статичным выжидающим взглядом деда, Джей продолжил смотреть в его сторону, пытаясь больше не пересечься с испепеляюще-страшным выражением лица старика, когда он ожидал реакции на свою шутку.

– А-а-а! Я понял, я понял! Это смешно!

– А то! Сам придумал. Ты ел?

– Да, мы перекусили с мамой на кухне.

– Понятно.

– Тебе тоже приготовили сэндвичи. Они в холодильнике. Ты ведь не ешь днем?

– Верно, верно.

Эрни одобрительно кивнул, в очередной раз переведя взгляд в сторону забора и щедро отхлебнув из своей огромной кружки, как будто не почувствовал, насколько горячий в ней был чай.

– Ты пьешь из этой кружки, чтобы не пришлось подливать и заваривать чай снова?

– Ну, – дед кивнул, показывая, что сейчас внесет полную ясность. – Почти. Пью сразу много, чтобы чай мне остоебенил пораньше и больше его не хотелось хотя бы в течение дня. Экономит время на чаепития и учит держать пузырек под контролем, чтобы не бегать в дальняк, как жалкие долбаные старики, – Эрни с гордостью похлопал себя по области паха.

– А револьвер под креслом?

– Старая привычка. Да и зачем ему томиться в углу, когда мы можем встретить и старость, и смерть здесь вместе.

– Он еще со времен Галвестона?

– Здесь все со времен Галвестона. В жизни нет эпох и отрезков, есть только запоминающиеся точки отсчета. По ним многие делят жизнь на до и после. Зачем – не пойму. Да мне и насрать. Не было жизни до Галвестона и после него. Не было жизни до смерти твоей бабушки и после нее. Жизнь всегда есть и она идет к чему-то, хотя бы к завершению в худшем случае, а ностальгировать и возвращаться в те времена с тоской – это для дебилов, хоть там и были великие и ужасные моменты, которым никогда не суждено повториться. Я вот не разделяю жизнь и стараюсь не забывать, хотя здесь есть много такого, – Эрни постучал по голове указательным пальцем правой руки, – что заставило бы слабых людей наподобие твоего папаши спиться, залезть в петлю, лечь в психушку или, не дай Бог, вымещать свои страхи от пережитого на близких всю оставшуюся жизнь. С воспоминаниями надо уметь уживаться или они загонят тебя в угол, сломают и перекрутят в фарш, а ты потом будешь ходить и оборачиваться всю жизнь. У меня с этим все в порядке. Память меня не ведет в темноту, а знания о прошлом не вызывают страх, но, чего таить, оставляют опасения. Так, о чем мы тут вообще?

– О Галвестоне, о воспоминаниях.

– Мелли, небось, уже все рассказала тебе про Мариуса и про всех остальных?

– Нет, не особо. Только иногда называла какие-то имена и фразы. Потом говорила, что ты мне сам все расскажешь.

Старик почти залпом допил весь чай и, смачно причмокнув, вытер рот рукой. Он снова набрал полную грудь тяжелого влажного воздуха и выдохнул:

– Ну, значит, Галвестон…

Эрни начал рассказывать историю, не упуская ни единой детали, как будто пересказывая в десятый раз перечитанную книгу. Взгляд его не сходил с бетонного забора. Казалось, он исповедовался, неотрывно смотря на что-то невиданное и моргая только при крайней необходимости. Мы расскажем эту историю так, как все произошло на самом деле.

Маленький Олимп

Вплоть до окончания сухого закона Галвестон был настоящим «островом свободы», местом, куда не добрались ни великая депрессия, ни ФБР (в то время еще Бюро расследований).

На острове находилось всего двадцать тысяч коренных жителей, при этом «новая кровь» появлялась там так же часто, как проливалась. Официальная статистика убийств считалась минимальной. Галвестон занимал лишь двадцатое место по количеству нераскрытых убийств в штате Техас, но по количеству пропавших без вести – лидировал среди всех городов Америки.

Все от Аляски до Луизианы знали, что в Галвестон по воде завозят самое лучшее виски и доминиканский ром любого сорта. Все это успешно переправляется по другим городам Америки, накидывая стоимость кратно каждому пересеченному штату. Никакого самогона и кустарных производств – только элитное виски и ром, только идеально замаскированные схроны и щедро прикормленные копы. Это служило Меккой для контрабандистов. С одной поездки из Галвестона в Чикаго наваривались так, что потом можно было не работать год. При этом, наученные опытом и ежедневно пополняющимся списком пропавших «гонялы», как их все называли, никогда не жили в самом Галвестоне и даже не оставались на ночь. Соглашались уехать на последнем пароме и ночевали в собственных грузовиках.

Оставаться в Галвестоне с грузом больше двух часов было опасно для жизни, ведь в случае обычного грабежа с насильственной конфискацией груза отвечать приходилось и перед заказчиком, и перед поставщиком. Наказание виновного редко заканчивалось даже открытым гробом, в основном утопленным мешком, кормлением акул около одного из маленьких островков вблизи Галвестона и фразой: «Кто? Впервые слышу».

Кроме гонял, всегда была работа для «бегунков», которые развозили алкоголь на велосипедах, собственных автомобилях или просто спрятав бутылку за пазухой. Еще существовали «свистуны», которые оповещали о приближении нежданных гостей, а также «бойцы», которые защищали территорию и редко доживали до двадцати пяти.

Про Галвестон ходили разные слухи, призывающие «вливаться» в него любым доступным способом. От какого-нибудь бармена в захолустном городке в Мемфисе всегда можно было услышать, что Галвестон – это «остров возможностей и больших денег». Так его чаще всего называли те, кто там никогда не был. Сколько денег там крутилось, не знал никто, ведь кроме алкоголя существовали нелегальные казино, боксерские матчи и собачьи бои. Еще пару лет сухого закона и Лас-Вегас так и остался бы деревней в пустыне.

«Остров защищенных женщин» – такое легендарное название тоже было у Галвестона. Якобы раньше там собирались беглянки из американских тюрем и никто их там не искал, из-за чего никто не жаловался на агрессивных мужей, ведь женщин просто утилизировали.

«Остров старых копов» – действительно, попасть в полицию Галвестона можно было сразу после Полицейской академии, но остаться там больше чем на полгода не удавалось ни одному новичку с 1921 года. Вплоть до конца 1933 года ни один полицейский Галвестона не вышел на пенсию, потому что работать было выгоднее и безопаснее. Только синий мундир в Галвестоне давал возможность прожить до старости и сделать жизнь безбедной. Но, как и в любом закрытом денежном и, можно сказать, семейном деле, новичков там не принимали. Скорее ими лишь заменяли «ушедших» и подправляли статистику. Если вновь прибывшая партия не вливалась в «правильную» схему работы галвестонской полиции, пытаясь корчить из себя героев и заступников, то их скоропостижно «уводили». В большинстве случаев это делалось простым переводом или подозрением в превышении должностных полномочий, но иногда и более серьезными обвинениями, например, в хранении двадцати литров виски в шкафчике. Чтобы понять, что кашу можно заварить погуще, обвинения сдабривались щепоткой показаний десятка проституток об их «постоянном клиенте».

Были и более показательные случаи, когда полицейских находили с тремя пулями в груди и полными легкими соленой воды, но до такого защитники правопорядка опускались совсем редко. Бессменный предводитель полиции Галвестона, семидесятитрехлетний Чарли Полуттон Нокс, стремился к «балансу и сотрудничеству» вместо «черных мешков и ромовых сточных вод».