Илья Бояшов – Жизнь идиота (страница 24)
13. Бах «Чайка по имени Джонатан Ливингстон»
14. Ерофеев «Москва — Петушки»
15. Папиньон «Папиньон»
16. Ершов «Конек-Горбунок»
17. Лакснесс «Самостоятельные люди»
18. Зюскинд «Повесть о господине Зоммере»
19. Олеша «Зависть»
20. Набоков «Пнин»
21. Гайдар «Голубая чашка»
22. Шиффер «Год кита»
23. Бомбар «За бортом по своей воле»
24. Гумилев «Этногенез и биосфера земли»
25. Джебран «Пророк», «Сад пророка»
26. Пушкин «Капитанская дочка»
27. Леонов «Вор»
28. Соловьев «Повесть о Ходже Насреддине»
Европейская культура, взращенная поистине золотыми для нее десятью веками, кажущаяся такой вечной, такой незыблемой со всеми ее Гайднами, Лотреками, Моне, Маккартни и Леннонами, со всеми ее Кентерберийскими и Реймскими соборами может быть навсегда похоронена одним только ударом разгневанного Востока.
Страшно подумать, но ни одного имени, ни одного камня от нее не останется… такое уже бывало.
Первый (пожалуй, самый явный) признак кризиса — не лопающиеся с треском коммерческие банки, не длинные хлебные очереди, не митинги «пустых кастрюль». Конечно же, нет! Все это — вторично…
Граффити!..
Помню Прагу начала двухтысячных, как раз после наводнения — целые районы, изрисованные настолько зло, что у меня слезы на глаза навернулись. В Чехии был кризис, и граффити на всех стенах кричали о нем (банки, «пустые кастрюли» — уже потом, потом…).
Бухарест 2012-го — казалось бы, центр, благополучные кварталы (прекрасная архитектура, ровные линии домов и т. д.)… Но по всему городу какие-то безумные росписи, стрелки, круги, черепа, скалящиеся морды, выполненные торопливо, аляповато, наконец, просто бездарно на цоколях, фасадах, ступенях — словно сошедший с ума бездарь принялся разбрызгивать во все стороны краски, желая осчастливить ими как можно большее количество площадей и домов. Это действовало угнетающе, но на то она и разруха (конечно, прежде всего, в головах), чтобы являть людям не поддающуюся никакой логике и объяснениям пачкотню. Последний пример — Греция (лето 2014-го): ее забрызганные баллончиками полумертвые города. Что касается Афин — хорошо, что еще не перепачкан Акрополь! Говорят, в Нью-Йорке и лондонской подземке дела обстоят не лучше — не знаю, не бывал. Но если правда — у ребят дело плохо.
И откуда берутся пачкуны? Где живут? О чем думают? Чем, наконец, дышат? Иногда кажется — это некие вирусы, набрасывающиеся со всех сторон, подобно вшам, на ослабленный организм. Где неблагополучно, там сразу же появляются граффити, все исписывается удивительной похабенью, которая от элементарного чувства прекрасного далека на сорок миллионов световых лет. И напротив — процветание там, где ни мелков, ни баллончиков… Если, прибыв в некий город, вы даже на мусорных баках его не обнаружите ни единой пометы, росписи, треугольников, кругов и ругательств — знайте, страна, которой город имеет честь принадлежать, — благословенна. Только где она, эта держава?
Не люблю гор. По ним все время надо подниматься, по ним все время надо карабкаться. То ли дело равнина. Шагай себе и шагай. Никакого угла возвышения…
В Гефсиманском саду, когда пришли за Иису сом, Петр схватил меч и отсек им ухо рабу первосвященника.
«Симон же Петр, имея меч, извлек его, и ударил первосвященнического раба, и отсек ему правое ухо. Имя рабу было Малх» (Евангелие от Иоанна, гл. 18:10).
Что за человек был тот раб? Как сложилась судьба его? Долго ли он жил после Голгофы? Оставил ли после себя детей? Дурным был или добрым?
Вероятно, с подобных мыслей и начинается литература.
…Партизанская война… это некая дегенеративная форма ведения боевых действий. Методы, которые в ней применяются, настолько многообразны, что рано или поздно они обязательно вступают в противоречие с писаными и неписаными нормами международного права и с почти математической неизбежностью втягивают обе стороны в совершение чудовищных преступлений.
Жить. Просто жить. И к чертям собачьим всякую политику!
Когда строили мавзолей Ильичу, рыли котлован и повредили канализацию: во все стороны хлынули нечистоты.
Патриарх Тихон сказал на это:
— По мощам и елей!
Если мужчина замечает на женщине новую блузку, сережки и проч. — на все сто процентов он представитель «нетрадиционной ориентации»…
Ибо настоящий никогда ничего не заметит…
Странно, Курехин жил отпетым авангардистом и непременно должен был быть похоронен среди самых отвязных джазменов где-нибудь в Нью-Йорке, не меньше — а лежит под православным крестом на затерянном в лесу крохотном кладбище.
Бедный В. В. Розанов! Как он боялся революции. Как он прятался от нее за «мамочкой», за нумизматикой, за чаем с вареньем.
Не смог! Не уберегся! И вот пришла она, революция-сука. И тогда над всей опохабившейся Россией раздался стон В. В: «Молочка бы… Сметанки бы…»
И затих. На семьдесят лет затих!
Я в молодости к «суке-революции» относился поощрительно (пропаганда, «Неуловимые» и проч.).
Потом возненавидел ее — до дрожи, до судорог, до рвоты…
Рок-музыка — порождение удивительной внутренней свободы Запада, свободы, которой, вне всякого сомнения, можно было бы безмерно восхищаться, если бы она не оборачивалась так явно темной своей изнанкой, а именно — откровенным уродством честолюбия и самости, уродством настолько сильным, настолько видимым, настолько бьющим через край, что остается только руками разводить…
Таким образом, так называемый рок — зеркало западного человека, в котором тот всякий раз отражается со всеми своими «за» и «против».
От загара лица у некоторых женщин и девушек красные, как у отпетых алкоголиц…
Одна моя знакомая рассказывала: однажды во время поездки на рейсовом автобусе ее соседом оказался скромный, хорошо одетый молодой человек, который тем не менее ей почему-то не понравился. Когда парень вышел на одной из остановок, знакомая испытала настоящую радость. Но вскоре на его место сел ужасного вида мужчина, почти бомж, который ехал до конца и от которого так пахло, что мою знакомую два раза чуть не вырвало…
По воспоминаниям фронтовика Н. Н. Никулина, в городе Штеттине сразу после войны образовались многочисленные уголовные шайки из дезертиров, немцев, освобожденных пленных и проч. Одной такой шайкой командовал сбежавший из советской армии капитан, Герой Советского Союза. Помощником у него был бывший оберштурмбанфюрер СС.
Певица Х — честолюбие в кубе, ежеминутно, ежесекундно с неописуемым восхищением любующееся само собой.
Перельман — настоящая «Защита Лужина». Это иное пространство (см. о Рихтере). Здесь нет никаких критериев, кроме одного — иное. К подобному субъекту с обычной шкалой не подойдете, господа! Не подберетесь. Снимайте-ка лучше шляпы.
Меньше всего хочется просить милостыню у другой страны, жить на ее отшибе. Не дай, Господь, эмиграции! Лучше уж вместе со своим оплеванным, загнанным в угол народом…
Кстати, о легендах. Шпеер вспоминал: на вопрос одной почитательницы, какие цветы предпочитает Гитлер, адъютант последнего, некто Ханке, подумал вслух следующим образом: «У фюрера нет любимых цветов… Может, скажем, эдельвейс? Во-первых, он редок, во-вторых, цветет в Баварских горах… Давайте так и скажем — эдельвейс».
Так эдельвейс стал «любимым цветком Гитлера».
Когда немецкие альпинисты подняли над Эльбрусом нацистский флаг, Гитлер был в бешенстве и долго ругал дураков-верхолазов, которые, вместо того чтобы воевать, занимаются совершенно бесполезными и бессмысленными занятиями…
В основе любой войны лежит ложь. Правда никогда не будет лежать в ее основе.
Живописная, пестрая армия Наполеона…
Когда пляшут кавказцы — впечатление, что мелькают молнии.
Одному греческому тирану все время везло. Что бы он ни делал, за что бы ни брался, ему всегда сопутствовала удача. Это его встревожило — он отправился к прорицателю, и тот сказал: «Если так пойдет и дальше, дело для тебя завершится скверно. Боги не могут допустить, чтобы такой человек, как ты, все время жил припеваючи. Поэтому советую следующее — сними-ка с пальца дорогой перстень и брось его в море. Этим ты покажешь богам, что не только можешь приобретать, но и что-то теряешь, — и задобришь их».
Тиран так и сделал — снял самый дорогой перстень и бросил его в море. И надо же было такому случиться — один рыбак вскоре выудил огромную рыбу. Он решил подарить ее тирану. Когда на дворцовой кухне брюхо рыбе вспороли, то обнаружили в нем выброшенный тираном перстень.
Что касается будущего, прорицатель оказался прав — в конце концов тиран плохо закончил.
Увы, Америка напоминает мне того самого тирана.