Илья Бояшов – Жизнь идиота (страница 26)
Я люблю дворников.
Когда вижу оранжевые жилетки во дворе, слышу успокаивающий шорох метлы по асфальту — честно признаюсь, становится как-то спокойнее…
Если дьявол есть воплощение хаоса (он — само разрушение, тектонические сдвиги, огонь, распыление всего и вся), а Бог воплощает собой вселенский порядок и космическую гармонию, то дворник — истинный посланник Господа на земле, истинный его ангел, часто скрывающий свою ангельскую сущность под личиной небритого, невыспавшегося таджика или крикливой тетки в ватнике, хмуро гремящей переполненными бачками.
Дворник, как и положено посланцу света, всегда побеждает.
Возьмите любую войну, любой майдан, любую междоусобицу — все тот же хаос, который в ярости своей стирает с лица земли целые кварталы, щедро покрывает улицы разбитыми кирпичами, расщепленными деревьями, остовами сгоревших машин, окровавленными бинтами, осколками ракет и снарядов, прочим военным мусором… казалось, он неостановим, беспощаден, вечен…
Но всякая, пусть даже самая длительная бойня, всякая пляска подобного беспорядка обязательно заканчивается — таков вечный закон жизни.
И что тогда?
Тогда появляется дворник.
С его появлением сторонники тьмы, все эти чертенята, призванные князем мира сего к разрушению и буйству (неважно, как их там называют — революционерами, террористами, уличными хулиганами, которые за честь почитают вдребезги разнести стеклянную остановку), еще недавно витийствующие, заливающие все вокруг себя огнем, крушащие и растаптывающие, сеющие развалины и мусор, исчезают, как тени в солнечный полдень.
Дворник же принимается за работу…
И будьте уверены — в результате его неторопливой размеренной деятельности следы самой ужасающей анархии, самого невероятного разрушения обязательно исчезают. Через день, через два, через год — неважно, но стирается копоть со стен, увозится щебенка, засыпаются ямы, высаживаются деревья…
И вновь торжествуют чистые улицы, свежие дома, вымытые с шампунем лестничные клетки…
То есть торжествует Господь.
Кажется, впадаю в детство — вновь начинаю любить кино.
В юности мечтал стать рок-музыкантом. В молодости (когда поумнел) — литератором. Сейчас, в так называемой зрелости, предел моего мечтания — пенсионерство.
На острове Котлин есть город-герой Кронштадт.
При въезде в тот славный город есть заброшенное лютеранское кладбище.
Редкого посетителя встречает на скромной и единственной его аллее обелиск, на котором указано, что где-то здесь, в этой черной сырой земле, покрытой опавшими листьями, похоронен Фаддей Фаддеевич Беллинсгаузен.
Слава богу, что удосужились поставить хотя бы знак-упоминание!
Потому что сама могила утеряна.
Каждый раз, когда я навещаю Кронштадт, то прежде всего заглядываю сюда, в юдоль вечности, на скромную аллейку в редком лесу и останавливаюсь перед этим упоминанием.
И думаю.
И мысли мои, честно говоря, горькие…
Уже за одно то, что сделал умнейший и образованнейший Фаддей Фаддеевич на посту главного командира Кронштадтского порта и военного губернатора Кронштадта для города, к месту его упокоения должна была быть проложена незарастаемая народная тропа.
Кроме всего прочего: радения о флоте, создание великолепного Петровского парка и кронштадтских благоустроенных улиц, выдающейся службы на благо отечеству, тяжелейших кругосветных плаваний — адмирал, осмелюсь напомнить, вошел не только в российскую историю, но в историю всего человечества.
Ибо Фаддей Фаддеевич Беллинсгаузен открыл Антарктиду.
Только вдумайтесь: на всех атласах, на всех языках огромного многонационального мира запечатлено это имя.
Только вдумайтесь: здесь, на этой земле за каких-нибудь семьдесят лет была забыта могила человека, равного по значимости Колумбу!
Ведь она была! Еще каких-нибудь сто лет назад она здесь была.
На небольшом, да что там говорить, крохотном кладбищенском участке мы умудрились потерять даже не национальную — мировую святыню!
Да, за истинную могилу Колумба до сих пор спорят две страны. Да, место упокоения Магеллана могут назвать лишь примерно — но ведь с тех пор прошло столько времени! И то, и то…
Фаддей же Фаддеевич Беллинсгаузен скончался в 1852 году — почти что вчера.
Его именем названо море в Тихом океане, мыс на Сахалине, остров в архипелаге Туамоту, залив в море Лаптевых, ледник и кратер на Луне, астероид главного пояса и научная полярная станция. Он вошел во все учебники истории, во все справочники, посвященные географическим открытиям, во все анналы…
Подобно Гагарину, Чайковскому, Толстому, он — знаменитость, гордость и бренд страны.
А его могила — не где-нибудь на Камчатке или в Папуа — Новой Гвинее — здесь, в центре нашей российской цивилизации, в славном Кронштадте, буквально у всех нас под носом, на кладбище, рядом с которым живет и трудится целый город, которому скромнейший и великий Фаддей Фаддеевич Беллинсгаузен отдал столько сил и времени, — пропала, ушла в небытие, растворилась среди других редких холмиков.
И боюсь, что навсегда.
Бисмарк о Марксе сказал следующее: «С этим бухгалтером мы еще наплачемся…»
История войн с каждой своей страницы вопиет о том, что человек — животное. Мало того — животное исключительно опасное.
Организм любого государства никогда не бывает полностью здоров. В нем всегда бродят болезнетворные бактерии, которые только и ждут своего часа.
Как вам такое выраженьице: «Кремль ворочался в своей берлоге и глухо ворчал»?
Несмотря на свою тогдашнюю молодость, отвлекающую то на одно, то на другое, хорошо помню, как в 1990-е годы распадался писательский Союз.
В то время Шереметевский особняк Союза писателей, величавый, словно вельможа, еще светил всеми своими парадными окнами. Еще загоралась лампа в его бильярдной, а двух уровневая библиотека принимала посетителей. И ресторан, знаменитый ресторан Союза, в который набивались по вечерам литераторы и кагэбэшники из Большого дома на Литейном для совместного распития водки и неизбежного после этого братания, радушно распахивал объятия и серьезным сосредоточенным классикам, и такой, как и я тогда, «шелупени»…
Но уже что-то ломалось внутри отлаженного организма, шли какие-то процессы, что-то уже искрило, что-то не состыковывалось.
Поначалу отовсюду слышались шепотки, затем споры, затем…
Помню двух почтенных старцев, в одном из переходов Шереметевского дома столкнувшихся между собой.
Помню их указательные персты, словно пистолетные дула направленные друг на друга, помню ругань, в которой то и дело проскальзывало: «37-й», «Заседание в Белом зале», «Дело Зощенко и Ахматовой».
Я никак не мог взять в толк, отчего они так возбуждены…
Непонятны были обоюдные обвинения седовласых голов. Единственное, что запало в память, — какой-то там пресловутый Белый зал.
Дальше — больше: мои дорогие союзовцы стали делиться. Делили кабинеты и стулья, собирали собрания, теснились опять-таки в коридорах и комнатах, кричали, плакали, умоляли, обращались к кому-то и кого-то проклинали — и вновь хором и поодиночке вспоминали прошлое, призывая на помощь Столыпина и американскую демократию…
Мелькали резолюции, съезды, плакаты…
«А где ты был, когда обсуждали статью Жданова о журналах “Звезда” и “Ленинград”?» — «А как ты голосовал по поводу Зощенко?»
Судя по всему, старикам было о чем вспоминать.
Потом мне, недорослю, объяснили — Союз окончательно делится на «правых» и «неправых», на «либералов» и «почвенников», на «демократов» и «государственников»…
О, боги! Остался единым и неделимым Союз композиторов! Даже в то время процветал Союз архитекторов! Несмотря на почти ежедневные драки в баре, благоденствовал, по сравнению с нами, Театральный союз…
Писатели решительно разделились.
А затем?
Затем, словно в отместку, сгорел Шереметевский дом со всеми своими резными креслами, залами, библиотекой и всем прочим — старинным, уютным, вечным, — и всех — и «демократов», и «почвенников» — вышвырнули вон «во тьму внешнюю, в скрежет зубовный»…
Особняк после восстановления прибрали к рукам розовощекие и жизнерадостные новые хозяева жизни. «Либералы» и «славянофилы», одинаково осиротевшие, одинаково обнищавшие, «стуча ботинками» разошлись по домам. Митинговать стало решительно негде: ни комнат, ни стульев более не существовало. Что касается новых хозяев — трижды плевать им было и на «сидельцев в сталинских лагерях», и на пресловутое «ждановское выступление»…
В 90-е годы погорельцы пытались собраться в каких-то библиотеках, мыкались (и те и другие) по каким-то углам: все еще грозились и бесконечно постановляли…
Помню, как-то брел я по Невскому с очередного собрания и увидел: навстречу с собрания (только со своего) бредет мой «идеологический оппонент», ныне покойный Гена Григорьев. Так и столкнулись возле Елисеевского магазина.
— Ну что?! — воскликнул знаменитый поэт. — Морду, что ли, тебе набить?
Обнялись мы да и «раскатали» бутылочку.
Каждый год 7 марта, накануне «дня», картина поистине удручающая: в метро целый вагон унылых женщин с не менее унылыми водянистыми цветами… То здесь, то там вскакивают и уступают места поддатые мужички, похожие на мелких оживленных собачек.
Бедные дамы едут, уткнувшись глазами в пол.
Тюльпаны, тюльпаны, тюльпаны…