Илья Бояшов – Жизнь идиота (страница 16)

Поистине мужественен воин в условиях войны, пожара, крови, но не меньшее мужество и в том, чтобы год за годом терпеть жизнь «обывательскую», не вешаясь, не топясь, не сходя с ума, а пребывая в полном рассудке. Бой кончается через несколько часов, через день, через неделю… но в так называемой обывательской жизни, зная, что ничего не изменится, не произойдет и через год, и через десять лет, держаться не всякий сможет…

Так что удивительны миллионы так называемых обывателей, героев, о которых никто никогда не узнает. Втройне ценнее такое мужество, такая стойкость! На миру и смерть красна, а попробуй-ка не на миру, а в своей кровати, а во вселенском одиночестве, когда и мужество-то некому показать… Разве что только Богу!

P. S.

Какие умы, какие сердца не выдерживали — Ницше, Ван Гог! Александр Македонский сбежал от этого — не мог вынести, а вот какая-нибудь Пульхерия Ивановна с муженьком — пожалуйста… попивали себе чаек.

Памятника мне не надо. Возможен крест — скромный, без упоминания имени и прочего. Возможен просто камень. Эпитафия следующая: «Счастлив, что не увижу того, что увидите вы…»

Безмерная усталость лежит на нас всех: всё снесем, вытерпим любую сволочь — оттого, что измотались, выдохлись: уже на генетическом, молекулярном уровне. Грабите?.. Ах, идите вы, делайте что хотите, занимайтесь, чем хотите: отделяйте Чечню, проводите свои газопроводы, бомбите Америку — только отстаньте от всех нас. Дайте хотя бы выспаться!

Этим и пользуются! Отделяют, проводят и бомбят!

Толпа более хитра, чем о ней думают. Толпа отнюдь не безголова. Толпа выбирает себе кумира с большим удовольствием — вот на кого, в случае чего, всегда можно свалить ответственность за все ее, толпы, инстинкты. Так легко «под сенью» того или иного Ирода натворить безобразий, и невинно воскликнуть: «Я только выполнял (выполняла) приказ!» И дело не столько в Сталине и не столько в Гитлере… все гораздо сложнее.

Полстраны ходило в палачах (многие с удовольствием), а потом дружным хором: «Проклятый культ личности!»

Чудовищ может породить только человеческий разум. А сон его — благодеяние для природы.

Давно заметил: прочитаешь что-нибудь Толстого — день потом ходишь потрясенный, второй, даже третий — ну жить после такого откровения не можешь, как прежде, и т. д., так потрясешься, поахаешь — а там, глядишь, неделя прошла, другая… и как-то все незаметненько возвращается на круги своя. И уже подойдешь к книге да и подумаешь: «А чего потрясался-то?» То же самое с Достоевским. Как попадешь под ток — трясет. А отойдешь, осмотришься, повздыхаешь — и ничего, уходит потихонечку или, лучше сказать, отходит… Такова особенность искусства — заряжает, конечно, но ненадолго — дня на два-три. Затем все утрясается, и «затянулась бурой тиной гладь старинного пруда»… А ведь кажется — жить больше по-прежнему не сможешь после таких громов и молний — ан нет, живешь, похаживаешь себе, как и прежде… и с домашними иногда схватишься, и мыслишки опять мелкие полезут. А под током-то все время — тяжело! Вот так подумаешь, поразмышляешь и потихонечку закроешь книжную полку с Достоевскими, Чеховыми, Фолкнерами, Борхесами. Пусть себе пылятся, жизнь-то и помимо великих журчит ручейком, и дела ей до них нет никакого: вот человек по улице прошел, вот собака пробежала, вот птичка какая-нибудь посвистывает. Чудны, Господи, Твои дела…

Жизнь людей настолько пошла и скучна, что они принимаются всем скопом следить за жизнью какой-нибудь принцессы Дианы, чем делают ее пошлую и скучную жизнь вовсе невыносимой.

Русский народ сгорел в топке государственных нужд.

Чем церковь хороша — всем открывает учение Бога. Эзотеризм прячет для «посвященных», для «избранных», а здесь — для всех! Это принципиально. Это здорово. Но такая-то простота, такая открытость отпугивает стадо. Оно готово топать к «избранным». Вот и получается, что развелось столько «избранных» и «посвященных» всех мастей и рангов. То, что открыто, как правило, предпочитают не брать — неинтересно! Ты нам тайну подавай, да такую, чтобы сосед не знал!

Задача евреев — быть своеобразными «санитарами природы», и не за что обижаться на этот в высшей степени оригинальный народ. Просто когда концентрация их на вершинах и у вершин власти переходит уже все мыслимые пределы — это безошибочный знак серьезной болезни того или иного общества, того или иного государства… так было во все времена, начиная с Хазарского Каганата.

Какой одной фразой можно охватить век прошедший? Какой, самой емкой, самой вмещающей в себя все и вся? Пожалуй, вот: Россия истекла кровью.

Сила Дон Жуана не в его красоте, не в его «мужском достоинстве», нет, вещи это второстепенные. Сила Дон Жуана в жгучей искренности его любви. Такой искренности, которая неизбежно сбивала с ног любую женщину.

Кровать объединяет мужчину и женщину крепче всяких клятв, заверений и т. д. и т. п. Пока кровать общая, ссоры, крики, битье посуды — все это несерьезно. Пусть там кричат что угодно, таскают друг друга за волосы и грозят друг другу карой небесной…

«Не печалься о том, что люди не знают тебя, печалься о том, что ты не знаешь людей!» А можно и наоборот:

«Не печалься о том, что ты не знаешь людей, печалься о том, что люди не знают тебя…»

Ну и погодка! Собака хозяина из дома не выпустит…

Наказание Казанове — его собственная безобразная старость.

Об одном банкире можно сказать: на том свете ему придется писать Богу много объяснительных.

И вообще, подозреваю — для многих нынешних «сильных мира сего» существование мира горнего будет настоящим и весьма неприятным сюрпризом…

Узнал, что Ауробиндо многие стали интересоваться, — сразу же оставил его. Узнал, что Кастанедой бредит половина страны, — перестал интересоваться Кастанедой. То же самое с Рерихом! Гордыня? Возможно. Стадо все затопчет, все замутит. Как чувствую топот множества ног за спиной — ухожу…

Вот за Рериха грызутся до сих пор. Куча последователей и «наследников» передралась. Сцепились: «Ты не истинный последователь учителя!» — «А ты истинный?» И бах-бах друг другу по морде… Уже об источнике забыли, выясняют — истинность, неистинность, проверки устраивают, сходки, конференции… Топчутся, как слоны, и трубят, трубят. Как там у Гоголя? Скучно жить на этом свете, господа.

Неофит какой-нибудь проникнется идеей, напитается ею, как губка, и вот бегает с безумными глазами — истину он познал! Схватывается со всеми, да так яростно, так ожесточенно — и святее Папы Римского, — но это по первой, по первой… а так годик пройдет, другой минует (и хорошо, если год продержится) — а то уже месяца через два потух, глазки поугасли, речи потускнели, так, вяловат. Спросишь: «Ну, как там Кришна?» — промямлит что-нибудь в ответ. А потом узнаешь — записался в общество воинствующих безбожников. То-то, взялся телятя с дубом бодаться.

История — ни горяча, ни холодна, ни спокойна и ни тороплива, ни зла и ни добра. Она — равнодушна.

Стоит только русскому человеку начать всерьез относиться к себе и своему делу — становится дурак дураком.

Всегда удивляет, какое внимание уделяется исполнителям. Ах, Ростропович, ох, Ростропович, ах, Гершенсон какой-нибудь… Бетховен, Брамс, Моцарт как бы отходят на второй план, а на первом — исполнитель их музыки. Творцы как бы ни при чем, а Коган на пьедестале. Между тем и Коган, и Ростропович, и Горовец, и им подобные — слуги, слуги на службе великих. Что же, слуги могут быть исполнительны, усердны, смекалисты, могут во всем угождать господам — но остаются слугами, а здесь черт знает что! Все грани стерты, и гудят со всех сторон: гениальный музыкант, гениальный интерпретатор! А что же истинные господа? В тени. Великий Ростропович исполнил вещицу какого-нибудь там композитора Генделя. Гениальный дирижер (все камеры, все юпитеры, все перья на него!) преподнес нам ну из ряда вон выходящую по высоте трактовку маленького, скромненького (по сравнению с тем дирижером) Петра Ильича… Ах, какого? Да и фамилию-то уже позабыли. Важно, что гений исполняет! Так смещаются акценты в этом всемирном балагане масс-медиа, так дергаются ниточки, так происходит незаметненько (поначалу) деформация «массового сознания». А что? Слушают! Поверят. Попросят еще. Глядишь, и Брамса уже забыли, а балаганщик с дирижерской палочкой все пляшет на экране. Время шоуменов!

В трех случаях человек совершенно беспомощен, и с ним можно сделать все, что угодно: таков он во время собственного рождения, собственной свадьбы и собственных похорон.

Обрывок разговора:

«…Это то же самое, что сыграть “Шутку” Баха на тубе».

Сумасшествие — одна и та же мысль в голове.

Старые женщины любят лечиться.

Сатана — великий фокусник! Предлагает взять из двух рук. Не хочешь из левой, хорошо, бери из правой! Капитализм плох? Попробуй что-нибудь социалистическое. Пожалуйста! Дело в том, чтобы не брать у него ни из правой, ни из левой. А это трудно! Он так обставит, что выбора другого как бы и нет, кроме того как у него из рук брать.

Легче всего дьяволу прикинуться святым.

Почти все Отечество занимается повальным воровством с таким пылом и жаром, что просто диву даешься, насколько мы еще богаты, чтобы подобное сегодня выдерживать. Несут всё, выносят всё, одна половина нации ворует, другая страшно тому завидует. Итог закономерен: либо диктатура (как единственная реакция организма, желающего оградить себя от разложения), либо прямой путь поздней Римской империи (разложение уже состоялось). Грустно становится, когда начинаешь понимать — существуют законы, которые действуют неотвратимо. Мы — сегодня. Америка — завтра. А за всем этим Лев Гумилев со своей ухмылочкой: ну-ну, рыпайтесь там, возражайте, выдумывайте, штурмуйте небо — никуда не денетесь, голубчики: все одним закончится. Конец, значит, одному муравейнику и да здравствует другой! А обыватель-то в норку свою все тащит и тащит! Вечно будет тащить, сукин сын!