Илья Бояшов – Жизнь идиота (страница 18)
С удовольствием слушаются рассказы людей об их жизни и о реальных событиях в ней. Особенно чудо слушать искренний рассказ человека о любви: каждая подробность ловится, когда он повествует, и завораживает самое безы скусное повествование о настоящей, именно настоящей случившейся жизни. Интересно читать и о том, что на самом деле, по-настоящему происходило с теми или иными людьми… И по сравнению с этим как порой скучна бывает «выдуманная» литература… С такой тоской откладываешь книгу с выдуманными историями, пусть даже и сюжетцем залихватским, и типажами прописанными, и проч.
Видно, настоящее писательское мастерство состоит в том, чтобы выдумку подать с той самой искренностью настоящей жизни… тогда веришь, тогда герои оживают — и сопереживаешь… но настолько трудно и редко это в литературе!
«Титаник» уже поплыл. Империя ушла в прошлое. Впереди — мрак провала, бездна, айсберги. Чего можно ждать от будущего? Аморфное, разваливающееся на куски государство, где все проваливается, и редкие островки — порядочные люди… Все уже пройдено до Тихого океана, и некуда нам идти по земле — началось сжимание, развал, разброд — достойный конец любой державы! И худшее впереди! Дай Господь еще пяток, десяточек лет пожить спокойно, а то вот уже и талибы поджимают с юга, жгут потихоньку пяточки… Этакие Аттилы!
Нет зрелища более грустного, чем стареющая красивая женщина.
Апокалипсис возникает всякий раз, когда умирает кто-нибудь из живущих. Все тогда для умирающего проваливается в бездну, мир теряет прежний смысл — начинается великое преображение. И какая здесь разница — скопом уходим или по одному?
Болезни боятся трех вещей — бега, холода и хорошего настроения. Впрочем, хорошее настроение можно поставить на первое место.
Беда многих в том, что они начинают искать смысл жизни там, где торжествует полная ее бессмыслица.
К сожалению, даже за то, чтобы иметь деньги, приходится платить.
Лозунг над дверями любой школы должен гласить: «Мир — совсем не то, что мы о нем думаем…»
Гоголь на том споткнулся, через что спокойно перешагнули Лесков и Платонов. Кучу ведь панов, чертей, городничих и чичиковых мог изобразить, а праведника — не хватило таланта! А Лесков с Платоновым удивительно легко изобразили — вот тебе «Очарованный странник», вот «Сокровенный человек»…
Жизнь человека есть сознание. Нет сознания — нет жизни.
Все эти завывания насчет невиданного в истории вымирания русского народа издаются из уст людей, не потрудившихся почитать историю, а там сплошь и рядом такие депопуляции — Древняя Греция, Рим… Выработалась генетически нация, устала — и баба просто-напросто не хочет рожать. Не хочет — и все тут. Причины не в экономике и не в политике государственной — одинаково баба рожать уже не желает ни у нас, ни в зажравшейся Европе — и это есть факт.
Уже сорок четыре года, а продолжаю глядеть на жизнь, как баран на новые ворота. Ни черта не понял!
Сунулся в музыкальный магазинчик на «Пушкинской» и ахнул от ужаса. Небольшое пространство забито дисками от пола до потолка — это какая-то борхесовская библиотека, Вселенная со своими разбежавшимися галактиками — я, честное слово, растерялся. Целые созвездия из неведомых мне групп и композиторов, сотни тысяч песен, кантат и опер — а вываливают новые битком набитые ящики — «Пожалте… Не желаете ли Доницетти? А Вебера? А “Пинк Флойд”? А “Прокл Харум”?» Так и сыплют именами — я букашкой раздавленной выполз…
И это чувство вселенской потерянности среди больших и малых звезд возникает во мне постоянно, стоит только заглянуть в такую, как этот магазинчик, музыкальную либо литературную кладовую. Это надо ощутить, пропустить через себя до дрожи, до трепета сердечного и душевного (сакральный ужас испытал однажды в Публичке, когда заблудился между стеллажами, полными старых книг).
В Питере ступи шаг — и отдавишь носок либо композитору, либо баснописцу.
Информация нас раздавит. Она попросту всех нас раздавит!
Пусть всей стране, пусть всему миру будет хорошо, но если мне одному плохо — что мне до мира, что до страны?!
Компьютерный раб. Звучит!
Святослав Рихтер — какой-то инопланетянин, посланный отбывать здесь повинность (или провинность). Удивительнейшим образом проскользил по всей кровавой эпохе, умудрившись ее как бы не заметить, весь в себе, в музыке и в настолько далеких от сталинизма размышлениях, что просто диву даешься. Такое впечатление, что безобразий попросту не замечал (а может, просто досадливо от них отмахивался). Революция, война — а он весь в Гайдне (любил Гайдна). Есть такие люди, которые проходят по натянутой проволоке над нами. Что бы тут ни тряслось — играл себе и играл и ничего, и никого не касался. Поражаюсь подобным эквилибристам. Проскользнул — и обратно на звезды, к таким же, как он, небожителям. Думаю, что с радостью — конечно, домой вернулся! Я с распахнутым ртом его исповедь слушал — такой не раскроется, такой весь в себе, сосредоточен для полета. Ай да немец! И ведь никого не впускал в свою инопланетную душу!
P. S.
Что-то говорил там, на партийных собраниях сидел разных и т. д., а сам, верно, думал: «Да идите вы все…»
У нас философии нет и не было. Бердяев, Шестов — это газетные статьи. Беда в том, что у нас каждый литератор — философ и каждый философ — литератор (см. Достоевского). Классическая немецкая философия (Кант, Гегель) перевернулась бы в гробу, ознакомившись с «Апофеозом беспочвенности» или «Смыслом истории». Да что там перевернулась — выскочила бы! Представляю себе оторопь Канта — это от его-то логических построений, схем, строго научного инструментария, томов, в которых все следует одно за другим, вытекает одно из другого, и вдруг — на тебе — импульсивный, издерганный, шарахающийся в стороны бесшабашный русский еврей с «Афинами и Иерусалимом». Дерзко кричит старику (совсем как господин у Достоевского, из упрямства желающий «неправильного», «неразумного»): «Весь ваш хваленый разум, все ваши построения и схемы — бред собачий, изощрение ума и гордыня, они уведут в ад и никуда более — и вас, Эммануил Батькович, уведут, и Сократа, и Аристотеля! Опомнитесь и перед обыкновенным чудом склонитесь, которого доказать, взвесить и оценить ну никак невозможно!»
В этом-то господине, который посреди «немецкой благоразумности» ногой топает, в этом-то больном, воспаленном, рвущим рубаху на себе русском иммигранте (Шестов), как и в захватывающей дух ахинее Федорова (тот вообще предлагает, словно механик, «технически» воскресить весь род человеческий), — все наше, доморощенное! Рефлексия скорее художественная, религиозная, чем так называемая научная, поэтому и Шестов — литератор, и Бердяев, и Соловьев, а Федоров — настоящий фантаст, да и прочие — читаешь, как романы и эссе. Бунина так же можно читать, Толстого с Лесковым, а уж Чехова — и подавно. Из всех немцев один лишь Ницше грешил подобной «русскостью».
Бах — по-немецки «ручей» («Имя ему не ручей, а море» — Бетховен); Иоганн — Иван; Себастьян — Севастьян. В итоге: Иван Севастьянович Ручьев — по-нашему звучит как-то обыденно. Совершенно никакой торжественности.
Иная дама посмотрит — и вдруг из-под косметики, парфюма и прочего такой сверкнет Дракула — до дрожи пробивает. А потом, глядишь, и вновь ничего — щебечет, как птичка Божья. И вроде бы не было секундного превращения.
Любой средний литератор в России не должен даже заикаться о собственном честолюбии. Он должен забыть о нем. Стереть его, растоптать, ра змазать…
В стране, где пишет каждый второй, где редакции завалены целыми монбланами бездарных, средних и более-менее дарных рукописей, честолюбия «середняка» не должно существовать вовсе. Смиренно автор должен дожидаться вердикта. Повезет — и слава богу! Не повезет — что случается намного чаще — смиренно брести домой и думать о чем угодно, но только не о «подлеце-издателе», не понявшем гения или, на крайний случай, крупный талант. У нас вообще литературных талантов — пруд пруди. Дорогу можно ими вымостить до Владивостока. Так что, сердечный, не приняли — лучше зай мись чем-нибудь другим.
Потрясаюсь Рихтеру. Каждый раз, когда вспоминаю о нем, потрясаюсь.
Иногда, при посещении музыкального магазина, возникают совершенно безумные мысли — вот взять бы да и всю музыку мира включить одновременно.
Хожу, хожу, пялюсь на тысячи дисков. Голова начинает трещать, ну и выцарапываю какую-нибудь полузабытую Дженис Джоплин или «Би Джиз» образца 68 года.
А вообще, по этим звездам (как в музыке, так и в литературе) непременно нужен проводник, путеводитель, который хоть как-то сориентирует посреди безбрежного моря — иначе труба. Конец. Никакой круг не спасет. Хороший вкус прививается именно навигатором, сталкером, который порекомендует: «Вот это взять и это прослушать»… «А это, батенька, вы читали?» В итоге и прокладывается курс от Платонова к Ричарду Баху, от него — к Сэлинджеру, Зюскинду (великолепен господин Зоммер!). Ну и пошло-поехало. Именно курс!
Литературы сейчас нет — есть высокотехнологичное производство (конвейер) литературного товара. Та к и сходят триллер за триллером, детектив за детективом, госпожа Роулинг за госпожой Роулинг…
Писатель ныне — завод или заводик. Или гигантский синдикат. Либо прогорает, либо приносит прибыль — и тогда он желанный гость для всех издательств и менеджеров.