Илья Бояшов – Жизнь идиота (страница 19)
Жаль! Забываются вещи совершенно замечательные — то же самое, как забываются старые холодильники и телевизоры, когда всё новые и новые ставятся на полки.
Живу посреди распоясавшейся цивилизации.
В самом центре Азии (до Тибета рукой подать) простодушные монголы рассматривали фотографии небоскребов Нью-Йорка (Рерих показал). И, прищелкивая языками, говорили уверенно: «Шамбала!»
До чего грустна поразительная еврейка Раневская! Особенно это ее — про Пушкина: стоит поэт, она подходит, грешная: «Александр Сергеевич, я вас так люблю. Так люблю…» — а он: «Пошла отсюда, старая б…»
Конечно же, напыщенные, полные патетики слова «гвардия не сдается» приписали бедняге Камбронну гораздо позднее. В тот момент, когда уже готова была брызнуть английская картечь, генерал смог только грязно выругаться.
Почему не стал так называемым рок-музыкантом?
На всю жизнь запомнил: собрали нас, когда я еще в одной группе подвизался, на каком-то конкурсе в «Юбилейном» — чистая «солянка», в режиме нон-стоп десять часов сплошной музыки. И вот когда неожиданно вывалили в коридор из гримерных все эти честолюбия — кто клоуном наряжен, кто чертом, какие-то упомаженные девицы с красными ртами, рога, цилиндры — и вся куча (сотни две, не меньше) двинулась с гитарами и бубнами на выход, мне чуть плохо не стало. Истинный Феллини! Помню — так и прут по коридору ряженые: майки, фраки, ирокезы. И в глазах каждого — выбиться! Любой ценой, пусть даже перед всеми шкуру свою снять, вытряхнуть и натянуть наизнанку.
Я выступил, конечно, что-то промямлил. А потом бочком-бочком оттуда — на воздух.
У творца должна быть не обязательно трагичная, но все-таки достаточно трудная судьбина… Когда слишком уж идет все по маслу, как-то неловко за него делается.
Взялся за «Лолиту» — переварил. Тотчас — за «Лужина». Съел моментально. Затем — «Приглашение на казнь», а за ним потянулся было к «Машеньке» — и понял: Набоковым уже перекормлен. Деликатеса много не скушаешь.
Вспоминается Данилыч (Меншиков — Жаров). Кажется, у Нотебурга. Нашел лозунг (точно большевик):
— Ребята! В крепости вино и бабы!
И куча самцов побежала на крепость.
В чем суть искусства? Оно одно убежденно говорит об ином мире. Оно — свидетель его существования. И свидетель, который не может соврать…
Всегда сторонюсь всяческих соревнований. Тошнит от мысли, что, напрягая жилы, придется, как гончая, носиться по кругу «за конфеткой» и обязательно «ставить кому-то ногу на грудь». Всякое соревнование отвратительно хотя бы тем, что неизбежно пробуждает в человеке все самое низкое и мелочное, прежде всего неуемную гордыню и жажду лидерства — то есть то, что в себе нужно задавливать в первую очередь. Вот почему не люблю спорт.
Хочешь познать счастье? Настройся на скорби. Если ничего такого не произойдет — будешь поистине счастлив.
Для кого я пишу все эти записки, разбросанные во времени?
Конечно, для вас, друзья мои!
Многие с удовольствием продали бы душу дьяволу. Вся их беда в том, что дьявол ими попросту не интересуется.
Я с детства поражен какой-то дурацкой созерцательностью. Тут действовать надо, как-то шевелиться, куда-то бегать — а я все стою, глаза вытаращив. И ни-че-го.
В следующий раз Христос вполне может сыграть с фомами неверующими очередную Божественную шутку — возьмет и явится в другом обличье. Все две тысячи лет ждут статного молодого красавца, а он возьми и появись в образе горбуна, слепца, покрытого струпьями нищего… да мало ли образов в гардеробе Господнем! И ведь не узнают! Поволокут на крест («нечего под ногами болтаться, когда мы все тут Господа ожидаем»), а потом: «Ну, промашка вышла!», «Опять проглядели!», «Да кто же знал, что Он таким сойдет!» и т. д. и т. п. Поздно, господа! Ждите еще две тысячи лет, если не поумнели.
Вся литературная жизнь, после которой раньше сохранялись хотя бы письма, черновики и проч., с повальным торжеством компьютера пропала начисто. Архивисты жалуются — от авторов не остается архивов. Все сжирает так называемое виртуальное пространство, все ухается в какую-то бездонную яму и там исчезает бесследно, как в дыре. Вместо бумаги (относительно вечной) мгновенно сгорающие СМС. Умирает человек (современный литератор) — и все вместе с ним растворяется как в соляной кислоте: ни писем, ни рукописей. Истинное торжество пустоты.
Угораздило меня жить в эпоху, когда на глазах уходит в прошлое старая добрая почта! Для чего теперь традиционный почтовый ящик?
Для рекламного идиотизма и бесплатных газетенок, которые выгребаешь, как мусор.
Диалог в метро:
— Бедный Булгаков! Ему, как писателю, приходит определенный конец!
— В чем дело?
— Включили в обязательную школьную программу.
Номенклатура наша, конечно, чудовище. Но чудовище какое-то несчастное. Сидит на мешке с золотом. «Царь Кощей над златом чахнет». Ну, была бы в ее правлении хотя бы радость, жизнь там какая — так нет же: эти дачки, машины, торопливый переводец денег туда, за кордон — все несет отпечаток казенщины и тоски. Ни одной искринки в глазах. Сплошная нумерация серости.
Все более-менее живое, попадая наверх, поближе к Кремлю, мгновенно костенеет, скукоживается, покрывается зеленью. Аномальная зона у них в Москве, что ли?
В Белом доме маршируют зомби; заседания правительства — собрание автоматов. Это уже даже не смешно. Выхода никакого — вот что читается на каждом сановном лбу. Как туда попал, шлепнули на тебя печать, будь любезен намотать на шею обязательный галстук. Сплошные камешки-голыши. Чувствую — они, как только вырываются в отпуск, запоями пьют, иначе попросту невозможно…
Сто тысяч семейств подмяли под себя Россию, уныло подмяли — боятся любого ветра, как черт ладана. Петра бы воскресить на всю эту свору. И топором, топором по бородам…
С чиновничеством выхода никакого. Есть все-таки в жизни неразрешимые вопросы. Один из них — вопрос российской власти.
Парадокс женщины: без нее нельзя, с нею невозможно.
Чехи пьют пиво. Ну и что же тут оригинального? Банальщина. Они пьют пиво. Расползаются по кабачкам, кабакам, трактирам, щелям, в которых всего-то два-три стула. Ничего героического, чтобы там рубаху на груди! Швейк Гашека — вот пример отношения к войнам и вообще к так называемому героизму. Гус, Жижка в чешской истории — досадные недоразумения. Прилетит завтра инопланетянин, соберет чехов на площади Св. Вацлава, скажет им: «Всё! Баста! С этого дня вы покорены. Я ввожу самую страшную драконовскую диктатуру. Демократию — вон! К утру мне на завтрак ваших лучших жен и девиц!» Немец бы возмутился. Бельгиец, не говоря уже об испанцах и прочих. Наш Иван — и тот как-то воспрянет. Чех почешет в затылке и пойдет пить пиво в «У чаши». Не восхищаться невозможно.
Человеческий разум настолько изощрен, что постоянно ищет над собой еще более высший авторитет, чтобы ему же и поклоняться. Вот почему бессмертны религии.
Певец (назовем его N) уже тридцать лет прыгает со своими совершенно бездарными песнями. Это уникум. Подпевка, подтанцовка — сплошной дурной тон. Сам — как дергающийся червяк на леске. Но держится на плаву. Значит, есть что-то (я о нем не как о человеке, а как о певце). Надо же иметь такой отвратительный вкус, такую однодневность во всем — от одежды до куплетов — и самозабвенно скакать в свои «пятьдесят с хвостом». Удивительная, нескончаемая банальщина, которая даже какое-то уважение к себе начинает вызывать…
Политика — искусство возможного. Искусство невозможного — война.
Ничто мы так не лелеем и не бережем, как наше прошлое…
Что такое для меня ностальгия? Четыре растрепанных молодых человека, которые на фотографии вечно переходят Эбби-роуд.
Детство — Эдем. Как только выскочил из него — все! Дверь надежно захлопнута. Ангел отгоняет мечом, словно метлой: «Давай, давай отсюда. Поше-е-ел… поздно “Боржоми” пить…»
Южное кладбище под Питером — древний Египет. Город мертвых. И повсюду камыш — между могил, на могилах, вокруг дорожек… Шуршит и шуршит, словно какой-то стотысячный тихий шепот.
Человеку надо пробиваться, что-то делать, куда-то стремиться — но это бессмыслица (все равно тлен, прах, могила и т. д.). И тем не менее, зная, что «бессмыслица», пробивается, стремится и т. д. Таков двуликий Янус жизни.
Верх литературы — анекдот! Краткость, доведенная до совершенства. Только суть — ничего лишнего (чем не мечта А. П. Чехова). Два-три слова — и целая повесть. Да что там повесть! Роман! Сага о Форсайтах! Вот пример.
Пожар в публичном доме. Все бегают: «Воды! Воды!» Распахивается дверь: «А в тринадцатый номер — шампанского!»
Ну как же можно с литературной точки зрения этим не восхищаться?
Любовь к женщине — романтическая, плотская, какая угодно — есть попытка возвратить себе потерянный рай. Не выйдет. Ни у кого не выйдет.
Ницше — не философ. Кто угодно — поэт, мечтатель, сумасшедший, только не философ.
Вообще, при слове «философ» мне всегда вспоминается Ксанф (Эзоп — Ксанфу: «Пойди выпей море»).
Об ассоциациях.
Покупаем с женой ламинат. Немцы, как всегда, на высоте с их аккуратизмом — упакована каждая досочка. И разумеется, яркая реклама. Вот что на ней изображено: ламинат, чуть грязный, настелен в огромной прихожей. Собака, тапки, сапоги, ботинки и… в углу листья. Якобы случайно нанесли. Все очень мило, по-рекламски, по-немецки. Я тут же вспомнил чудесную притчу.