Илья Бояшов – Жизнь идиота (страница 15)
— Сваливаешь?
Все тот же глубокий вздох.
Действительно,
И Отряскин уехал.
Потом были путч, Пуща, танки на улицах (о, где ты, где ты, Дядюшка Игла!), залп по Парламенту, талоны — помню, чтобы достать по этим талонам паршивые китайские жестянки с сосисками «хот-дог», однажды в холодном поту (дома жрать абсолютно нечего) я обегал несколько кварталов. Совершенно, до какого-то звона, пустые магазины (на прилавках почему-то в огромном количестве одни трехлитровые банки вишневого сока). Вечерняя и ночная пальба на улицах; иногда постреливали и днем. То здесь, то там взлетали на воздух автомобили: конкуренты «мочили» друг друга с каким-то совершенно детским азартом. Дальше — лучше: Гайдар, Чубайс, приватизация, ваучеры. Чечня. Наш пьяненький президент дирижирует оркестром. Покатывающийся со смеху Клинтон. Богатые, бедные. Полугодовое отсутствие зарплат. Батальоны, полки, а затем и дивизии нищих. Переименование города. «Юрай Хип» в Москве. «Дип Пёрпл» в Петербурге. Предприимчивый мэр Лужков. Предприимчивый Церетели. «Мерседесы», рекламы с голыми девицами. Стриптиз-бары и казино. Взявшая свое постсоветская буржуазия. Конкурсы красоты (все с той же стрельбой после их окончания).
Совершенно обнаглевшие проститутки — и на Тверском, и в политике.
И в довесок — дефолт 1998-го.
Только-только оклемавшись от всего вышеперечисленного, я проживал с семьей в Петергофе. Сын ходил в школу. Жена в ней же преподавала. Мне приходилось учительствовать в Нахимовском военно-морском училище. Несмотря на то, что мы едва сводили концы с концами, жить стало немного полегче.
Позвонил Тихомиров.
— Он вернется, — убеждал Игорек. — Что там ни говори, но родные березки и все такое…
Летом 2002 года в трубке наконец-то раздался знакомый вздох.
Отряскин приехал ко мне с дантистом Вадиком — потолстевший, раздавшийся, по-прежнему розовощекий и, кажется, умиротворенный. Что касается здоровья — заграница явно пошла ему на пользу. Однако скепсис остался прежним: теперь уже по отношению к новой родине. Отряскин коротко и емко доложил о своих неизбежных мытарствах в стране победившего капитализма. И подытожил:
— Дерьма наелся.
Я смолчал. Все мы в те годы наелись дерьма.
Он тоже учительствовал. Подменял заболевших педагогов в совершенно диких окраинных школах для «национальных меньшинств». Как я понял, те заведения посещали дети рабочего класса. И безработных. Веселья было мало, зато демократии — хоть залейся. Отряскину дважды выносили предупреждение (считай, выговоры) за некорректное обращение с отпрысками добрых и милых тамошних иммигрантов, имя коим легион.
Последний «строгач» — за то, что попросил одного юного джентльмена убрать с парты ноги в вонючих носках.
Этот маленький сукин сын обиделся и вкатил встречный иск о защите чести и достоинства.
После такого демарша был разговор с директором. Отряскинская карьера повисла на волоске: третий выговор — и прощай, система народного американского образования.
Отряскин не оставался по отношению к ней (впрочем, как и ко всему остальному) в долгу.
— Там не народ, — твердил он. — Население.
Что касается творчества, то он разыскал какого-то парня, вдвоем они играли по кабачкам, пока партнер не подался в Лос-Анджелес делать себе карьеру рок-музыканта.
Безнадежное занятие, вздыхал Отряскин.
Правда, диск все-таки записать компаньоны успели. Отличный гитарный диск, с прекрасной техникой игры: ничего лишнего, только два исполнителя (Андрюха и его американский товарищ).
А вот потом что-то застопорилось.
В Питере Отряскин давал единственный концерт — в подвале театра «Остров» на Каменноостровском. Я позвал на встречу старого доброго Леху Мурашова, который тоже хлебнул лиха. Вместе мы отслушали программу. А затем посидели в лилипутском буфетике.
— Нет, Америка мне все-таки помогла, — признался Отряскин. — Здесь бы я пропал. Точно бы пропал, даже не сомневаюсь.
Мы с Лехой — старые тощие псы — смотрели на него, такого дородного, успокоившегося. И соглашались.
— Давление иногда пошаливает, — рассказывал наш Джек Восьмеркин, — приходится сбрасывать вес.
Мы, тощие и старые, его утешали: у кого оно не пошаливает.
В Штатах Отряскин время от времени поигрывал в любительской хоккейной команде — для поддержания тонуса. Вел вполне добропорядочный образ жизни. Когда совсем становилось скучно, садился в машину и отправлялся в путешествие по знаменитому американскому хайвею — часиков так четырнадцать туда, четырнадцать обратно. С ветерком, просто чтобы развеяться. Это не раз спасало от грустных мыслей — насчет бесконечности пространства, собственного бытия и всей прочей лабудени.
Как-то на просторах американщины он встретил общего нашего знакомого — мастера Жору. Рижский Страдивари тоже который год болтался по стране обетованной. Несостоявшийся руководитель рок-клуба остался все тем же авантюристом, но гитары продолжал делать.
Из частной жизни — была женитьба на какой-то американке. Что касается тамошних женщин, Отряскин только махал рукой.
— Эмансипация, — объяснял. — Они хороши только до первой ссоры. А там — права человека. Ну и прочее…
Обжегшись на молоке, дуют на воду. Отряскин сделал единственно верный ход: за новой подругой жизни приехал в бывший Союз.
— Может, останешься? — подытожили мы разговор. — С музыкой все наладилось. «Джунгли» помнят. Залов, конечно, никто обещать не может. А вот зальчики… Есть Игорь, есть Марк. Было бы желание…
Желания не было.
В хорошем фильме «Здравствуй и прощай» есть сцена встречи членов сельхозактива с посетившими советскую ферму эмигрантами. Те ходят по ферме, восхищаются достижениями, вздыхают по бывшей родине. Одному деду тогда предлагают: «Дидку, оставайтесь». — «Не могу. У меня ж в Канаде бензоколонка!»
Что-то, видно, осталось и у Отряскина в его «Канаде».
В настоящее время Андрей живет в Сиэтле. Он женат, у него свой дом и свое дело.
Иногда он звонит мне: критикует Америку, возмущается ее политикой, признается, что жить стало тяжелее, чем раньше, — налоги, рост не желающей работать «цветной» иммиграции.
Гитару в руки не берет уже давно. Жалуется — пальцы болят и уже не те. И вообще: «Кому, Ильич, это нужно?»
И все-таки…
Мне кажется, он счастлив.
Часть II. Записки идиота (1989–2016 г г.)
Сальвадор Дали представлял себе Россию прелюбопытно и поэтично: белый снег под черным небом и какие-то волшебные, разноцветные города, какое-то нагромождение куполов «а-ля Василий Блаженный»… Он все видел в ярких, шизофренических цветах, как всякий художник.
Из всех биографий более всего мне нравятся биографии Босха, Рублева и Грека: они настолько коротки, что запросто умещаются в одно-два предложения.
Среда 14 (27). Ноябрь 1918. В стране дикое варварство Гражданской войны. И вдруг: «…Г. О. Чириков расчистил лик левого ангела. Вечером Г. О. Чириков, И. И. Суслов и В. А. Тюрин расчищали золотой фон иконы и нимбы ангелов». В вихре всё и вся сметающих сражений — Москва, а в самом центре ее, как в центре страшнейшего в нашей истории циклона, — тишина древнего храма. Так и вижу: склонилась сосредоточенная, спокойная троица художников над расчисткой рублевской «Троицы».
И пронеслось над ними. Целый поганый век пронесся с громами и катастрофами. И исчез. А «Троица» расчистилась. Просто поразительно, что именно в мире жестоком и яростном, в мире большевизма, в самом его эпицентре, в 1918 году была расчищена мастерами и явлена всем рублевская «Троица».
Дисциплина армейская (то есть полная, безоговорочная, по уставу) вещь вообще чрезвычайно редкая… Как правило, дисциплинировать войска даже великим полководцам удается лишь на достаточно короткий срок — во времена величайшего напряжения сил, судьбоносности момента для армии, страны, кампании, — а так, особенно в праздности мира, армейская масса начинает неизбежно разлагаться. Огромное количество здоровых, молодых людей, находясь в скученности казарм либо полевых лагерей, начинает томиться, выходить из уставного подчинения, дезертировать и т. д.
Во время войны — настоящее безумство анархии! Редко кому удается держать хотя бы в относительном повиновении массы войск: неподчинение младших старшим, грабежи, мародерство, насилие — все это сопровождает походы любой армии. Бывают времена, когда никакие военно-полевые суды, никакие расстрелы не могут остановить расхлябанность и разгильдяйство военных.
Наполеону солдаты из рядов кричали ругательства, Александра Македонского поносили, Барклаю чуть ли не в глаза бросали: «Немец» (не знаю, как насчет Суворова)! А стоит только забуксовать любой военной машине — американцы во Вьетнаме, наши в Афганистане, — еще быстрее активизируется разложение… Неповиновение, пьянство, средневековое ландскнехство торжествуют. Если все это помножить на отсутствие цели, смысла той или иной войны — все вышеперечисленное уничтожает любую армию, неизбежно делая из нее толпу грабителей и убийц.
Умер композитор Свиридов — русский человек. Отпевал его патриарх.
И никакого космополитизма.
Одно из самых тяжелых испытаний для тщеславия человеческого и вообще для человека, подвиг в каком-то смысле (многие не выдерживают и нескольких лет) — так называемая спокойная обывательская жизнь. Многие спиваются, сходят с ума, бегут черт-те знает куда и черт-те знает что творят, не имея ни сил, ни мужества жить именно тихой, незаметной, «обывательской» жизнью. Поистине испытание тихостью, банальностью бытия, в котором год за годом одни и те же стены, одна и та же кровать, одни и те же сны, работа, дорога, и ничего не происходит, и ничего не меняется, зачастую чудовищнее, ужаснее любой из самых страшных пыток… Год, два, пять лет, и счастливо женившийся человек, которому посчастливилось и дом свой заиметь и т. п., задумывается, грустный какой-то делается — и, глядишь, руки хочет на себя наложить…