Илья Арсенин – Я рисую город (страница 4)
Когда взгляд окончательно туманится, из последних сил замечаю фигуру в дальней части пространства. Чёрт возьми, и как это происходит?! Из всех крыш неприметного района на севере этот лунатик выбрал мою и как-то просочился сюда сквозь дверь, закрытую на стереотипный ржавый амбарный замок. Сам уйдёт или помочь? Тот, словно отвечая на мой мысленный запрос, мотает головой, отказываясь менять направление: не слишком уверенно, но так неумолимо идёт к краю.
Напрягаю зрение и вижу, что это девушка. В полумраке сложно разобрать, на вид может быть сколько угодно – от пятнадцати до сорока. Стройная, в узких джинсах и толстовке, кажется, с каким-то шаблонным агрессивным принтом, который то и дело выскальзывает из тени. Она становится на парапет, а внизу, между прочим, девять этажей и пару рядов автомобилей.
Ещё несколько секунд колеблюсь… Повернёт обратно? Ну мало ли, зачем она здесь… Но, кажется, для неё как раз много.
Я хватаюсь за блокнот и делаю несколько резких движений карандашом, словно рисую поле для крестиков-ноликов. Под мой судорожный набросок фигура птицей исчезает в провале. Ни сомнений, ни терзаний на краю. Будто крыша тут бесконечная.
Не спеша подхожу к обрыву и заглядываю вниз. На зелёной сетке, обычно укрывающей осыпающиеся балконы исторического центра, болтается ошарашенная девушка. Покачивается на волнах, как парус одинокий. Не вправе её винить – сам был бы в шоке.
Секунду назад я зачем-то фантазировал, что симпатичная. Теперь остаётся лишь себя похвалить: художник замечает всё – неважно, сколько у него времени.
– Забирайся сюда!
Я покорно поднимаю руки, а затем протягиваю ей одну из них.
Она фокусирует взгляд, пристально смотрит на меня и боязливо, как паук, пятится назад. Реакция предсказуемая – коктейль из страха и удивления. Её стильная короткая причёска коронует всю гамму чувств. Точёный профиль, холодные черты лица – собирается послать к чёрту.
Что ж, ничего нового. Если считать всех, кто отправлял меня по этому же адресу, можно заселить новый жилой комплекс в пригороде. Да и пикап никогда не был моей сильной стороной. В противном случае я бы сейчас не торчал в одиночестве на крыше, а намазанный кремом и сдобренный вином возлежал где-то на фоне ковра и телевизора.
– Хватит дурить! – настаиваю я. – Не время и не место. Как тебя зовут?
Ночная тишина разбавляется лишь далёкой сиреной да шумом двигателей редких проезжающих машин. Кажется, я слышу прерывистое дыхание, словно девушка очнулась от кошмара и балансирует на грани реальности и сна.
– Маша! – внезапно тихо выдыхает она, наконец сделав выбор.
– Что ж, Маша, пока ты паришь на уровне девятого этажа, к нам могут возникнуть вопросики… Не хватало тут ещё историй про ведьм с айфонами.
Она по-кошачьи подползает ко мне и берёт за руку. Я вытягиваю её на твёрдую поверхность и делаю пару шагов назад. В воздухе знакомиться мне ещё не приходилось.
– Странное время выбрала, чтобы полетать.
К идиотам в жизни, как правило, больше доверия.
– Что тут произошло? Кто ты такой? Откуда…
Она осекается и снова заглядывает за край, пытаясь удостовериться, что там только воздух.
– Давай спустимся вниз хотя бы.
Как умею, то есть практически никак, тяну время. Но интрига не может жить вечно. Её распирает, как доширак, забытый в кастрюле.
– Никуда я с тобой не пойду!
Реакция безапелляционная и хлёсткая, словно взрыв петарды под окнами вчера вечером.
– Понимаю. Тогда будет иначе, – достаю из кармана «сяоми». – Звоню в полицию. Чтобы твой нырок с крыши не был на моей совести. Пусть камеры посмотрят…
– Стой!
По её лицу скользят сомнения, но быстро обращаются в безразличие, напускное или нет.
– Окей, я спущусь.
2
Прохладный воздух летней ночи изгоняет сон. Я стою у обшарпанного подъезда и уже почти что не верю в историю с «дамой в беде», пойманной в сеть. В ней есть что-то настойчиво кинематографичное, словно это завязка для подросткового ромкома о встрече, которая обязательно станет судьбоносной. Но скрип за спиной воскрешает исчезающую иллюзию.
Она выходит под жалостливый писк домофона. На этот раз через дверь – без глупостей. Неловко, будто заполняя паузу, поправляет худи, делает несколько шагов вперёд и садится на асфальт. Не знаю, что нужно сделать или сказать в такой ситуации, поэтому просто следую её примеру.
Маша молчит – долго, упорно, навязчиво, многозначительно. В этом молчании больше смысла, чем в сотне диалогов, которые могли бы разбить тишину.
– Это бордюр или поребрик? – внезапно вырывается у меня.
Непреднамеренная и необоснованная игра в слова – мой конёк.
Она резко поворачивается и пристально смотрит в глаза:
– Ты дурак?
Как будто ей действительно интересно, а у меня есть однозначный ответ. Существуют аргументы как за, так и против. Следуя заветам бизнес-тренеров, их можно отразить в разных графах таблицы и потом вычеркнуть лишнее.
– Всё возможно. Нормальные люди не спят на крыше в полночь. Но вот что интересно: столько лет тут живу, ни разу не приходилось в речи жонглировать бордюром с поребриком. Мы всегда говорили просто: тротуар. Хотя бок тротуара тоже звучит странно, будто его можно почесать. В общем, дилемма из серии «надеть-одеть».
Она пропускает мою идиотскую ремарку мимо ушей. Или делает вид, что пропускает, продолжая смотреть вдаль.
Через дорогу в парке ветер играет в прятки в кронах деревьев, зелёный человечек на свёрнутом вбок экране светофора комично стремится вниз – к поребрику или бордюру, а два хрестоматийных забулдыги выпивают из горла на скамейке, весело оглашая окрестности беззаботным матом.
Тощий человек в клетчатом пиджаке, максимально несуразный в моменте, проходит мимо нас с ироничной улыбкой и внезапно желает хорошего вечера. Такого здесь ещё не бывало, надо запомнить.
– Есть закурить? – резко выходит из забытья моя новая знакомая.
– Я где-то слышал, что это вредно…
– Ты мне не мама, умник!
– И это хорошо. Маме бы не понравилось.
Я слегка поворачиваю голову, будто подсматривая правильные ответы на школьный тест у соседа по парте. Маша зависла вне реальности, потерялась, зацепилась за край матрицы, застряла в полигонах.
– Вообще я не курю… – вдруг говорит она.
– Тогда зачем?
– Мне показалось, что так будет лучше… Соответствует моменту. Больше ничего не пришло в голову.
Убеждаюсь в правильности первого впечатления: чёткий профиль, почти белые крашеные волосы, резкие, слегка заострённые, благородные черты лица. Что-то очень притягательное, но в то же время ледяное, как случайное утреннее закаливание из-за плохого напора воды в ванной.
– Кто ты такой?
Она снова фокусирует взгляд на мне и повторяет вопрос, который уже звучал на крыше многоэтажки с голубями. И опять – в пустоту.
– Художник.
– У художника есть имя?
– Савва.
Её брови выстраиваются в странную дугу. Серьёзно?
– Могу паспорт показать. Хорошо, конечно, что не Агафон или Фома – были варианты похуже. По крайней мере, в художке, когда раздавали прозвища, и думать не пришлось. Саврасов и Саврасов...
– Это, у которого в учебнике «Грачи прилетели»? – перебивает она.
– Да… Пейзажи по молодости рисовал, баловался красотами природы. Неплохо выходило… Банальщина, разумеется, но не всем дано шедевры создавать. Кто-то должен заполнять пустоту обыденности.
Она молчит. Кажется, не дышит и создаёт пустоту, которую придётся заполнить другим.
– Знаешь, у Саврасова тоже были свои «Бурлаки», – устанавливаю контакт.
Данные грузятся, ждите.
– И раньше Репина, но таковы уж законы шоу-бизнеса. С XIX века мало что изменилось. А тренд на увековечивание этих работяг вообще запустил Верещагин. Его бурлаки схематичные, не такие детализированные, но «запостил» он их заметно раньше других. Представь себе, если бы в те времена были соцсети. Илья Ефимович бы написал: «Друзья! Моя новая картина уже на канале. Поставьте лайк, чтобы помочь в продвижении». Саврасов отвечает в комментариях: «Что за дела, сюжеты воруешь?! Совесть есть?». А ниже Верещагин присоединяется: «Чья бы корова мычала. Я своих в 1866 году закончил, когда ещё не было модно»... И тут в дело вступают боты, которые всех рассудят и всем напихают адекватной оценки…
Это пока самое значительное и абсурдное многословие за сегодняшнюю ночь, но неожиданно она слегка улыбается – одними уголками губ. Или мне просто чудится. Если так можно пробить броню, то я готов наговорить про живопись ещё на целый подкаст.
Она встаёт, отряхивает джинсы, направляет взгляд на крышу, потом вниз, будто прочерчивая воображаемую траекторию. Под нами лишь потрескавшийся паутинкой асфальт, ничего интересного. Делает пару шагов вперёд, но внезапно оборачивается, отвечая на повисшую недосказанность. А её здесь предельная концентрация, хоть топор вешай.
– Ждёшь благодарности?