Илья Арсенин – Я рисую город (страница 6)

До встречи ещё масса времени. Стараюсь о ней не думать и не задавать себе лишних вопросов, но лишние всё равно прорываются в мой мир: бессознательно и легко, словно сквозь газетную бумагу. Что это за игра такая? Образная она или реальная? И при чём тут поляница? Муромец пришёлся к слову, хохма, не более того… Как ситуация вышла из-под контроля?!

И уж она-то, крашеная блондинка с эффектным андеркатом, одетая в модные джинсы и явно недешёвое худи, кажется последним человеком в мире, который на досуге «пощипывает» в библиотеке сборники былин, перечитывает сказания и запивает блины сбитнем, поправляя лапти.

Из десятка полезных дел, которыми можно заняться в ближайшее время, я, конечно же, выбираю единственное пустое – решаю окунуться в семейную жизнь Ильи Муромца и продуктивно начать день. Возможно, будет козырь в рукаве перед встречей. Кто погуглил, тот вооружён.

Неожиданно жену богатыря звали Марьей, какое совпадение. Савишна – отчество. Одного Саввы в этой истории, видимо, недостаточно. Но здесь параллели вроде бы заканчиваются. Пара фраз и несколько смайликов в чате ещё не делают тебя знатоком человеческой психологии.

Что дальше? Познакомились они через поединок. Дважды богатырь уклонялся от сражения, но на третий не сумел. Побеждённая, она сняла шлем, после чего оба отправились в загс. А однажды, пока Илья был в отпуске, даже спасла Киев от Тугарина Змея, натянув мужнин бронежилет. Неужели, у них был один и тот же размер?

Похоже, Муромец мне здесь ничем не поможет, но по крайней мере я с удовольствием убил десять минут. Из этих отрезков моей не слишком насыщенной жизни можно сформировать грандиозное кладбище.

От необходимости дальше читать про наше былинное прошлое избавляет телефонный звонок. На другой стороне: Полено. Сокращённое от Поленова в нашей художественной тусовке. На втором курсе он безответно сох по исторической живописи, а однажды подарил куратору потока Репину, в очередной раз страдавшему от похмелья, репродукцию поленовского же «Воскрешения дочери Иаира» своей кисти. Вместо девушки нарисовал Репина, а Христом изобразил себя. Слишком самоуверенно, но Бог простит – так мы, по крайней мере, тогда решили. Внезапно обретённую после нехитрого арт-перформанса кличку он регулярно подтверждал своей неуклюжестью. Ничего в жизни не бывает просто так.

– Здорово, Савва! Женщину ещё не завёл? – выпаливает Полено, видимо, первое, что приходит в голову.

– Ты ради этого мне позвонил в семь утра? Женщина – не хомяк, но вообще-то завёл. Только что. Точнее, музу...

– Вижу, не отпустил тебя коньячок.

– Отпустит, я к тебе приду.

– Ладно, короче, тут такое дело. Разговор есть, не телефонный. Помнишь те странные артефакты на картинах, про которые я тебе говорил?

Полено работает в Российском музее. Чем-то там заведует, но у них такие регалии, что без пол-литра акварели не разберёшься. Тем более есть всплывающие подсказки – бейджики. Да и потом посреди хаоса повседневности я стараюсь не создавать запасов ненужной информации.

– Помню. Природа у Шишкина настолько очистилась, что медведи сбежали с картины.

– Смешно. Вот только мне уже не очень. Куся вчера орала как резаная. Чуть фрукты с натюрмортов не попадали.

Куся – Марина Ильинична Кустинская. Или Мария Ильинична. Или не Ильинична вовсе – не суть. Большой босс подземелья, для разговора с которым недостаточно просто прокачать уровни и налутать шмот. За полтинник, с целым иконостасом наград, которые в становой тяге не вытянул бы даже уважаемый Леонид Ильич Брежнев. Рубит с плеча направо и налево, разбрызгивая вокруг себя флюиды пафоса, высокой культуры и дорогущих духов стоимостью во всю квартальную премию. Но один в один кустодиевская «Купчиха за чаем». Чёрный байховый хлещет вёдрами, и офисный кот есть – такой же холёный. Плюс очень ностальгирует по дореволюционным порядкам, носит архаичные головные уборы, когда в городе с крыш не капает. Почти всё сходится.

– Чего хотела?

– Большой и чистой любви, блин. Но я столько не вынесу, спина больная, силы уже не те. Приезжай, введу в курс дела.

– Эй, ковбой, полегче! Я-то тут при чём?! В музее не работаю. Не надо с больной головы на здоровую…

– А другу помочь «Да Винчи» отвалится? Врубель плакался в жилетку, очень просил тебя заманить на кофий по старой дружбе.

Врубель – ещё один босс подземелья, только масштабом поменьше «купчихи». Возраста неопределённого, с козлиной бородкой, вечно в засаленном пиджаке, нагловатый и страшный скупердяй. Однажды пожалел рубль на молодёжные активности, за что эта самая молодёжь отомстила ему единственным доступным способом: стала оставлять на его столе по рублю каждый день. Чья была идея, история не сохранила, но Рубь сначала стоически терпел, а потом неожиданно превратил это в фишку: во время занятий стал артистично крутить рубль между пальцами – и кличка прижилась.

– Только не это! Ты же знаешь, как я хочу видеть Врубеля! Сплю не могу! Хватило мне практики университетской. Стоял слюнями плевался. «Девятый вал»!

– Да брось! Ну, он же по-отечески. Видел в тебе большой потенциал. Так расстроился, когда ты ушёл. Считай, плевался в счёт будущих заслуг…

– Наши будущие заслуги остались в прошлом. Короче, ладно! Подскочу на полчаса. Только избавь меня от его предисловий и убедись, что «купчихи» нет рядом. А то опять будет: как ты вырос, возмужал, дурака валяешь, а мог бы пылью с портьеры покрыться в музее…

– Легко тебя ввести в ступор.

– Ну да, витязь на распутье перед МФЦ, не то окошечко.

– Муромец из тебя так себе…

– Опять Муромец?!

– А что, был уже сегодня?

– Ну да, посчастливилось… К десяти подгребу. Идёт? Потом ангажирован.

– Музой?

– Ей. Пока!

5

Невский бурлит, словно это воскресный день. Лето отражается от пыльных тротуаров и рябых столетних фасадов, играет в прятки в прохладных дворах-колодцах и подкондиционерных «морозилках» офисов, вибрирует гудом машин и тысячей голосов. Ему, лету, хорошо – оно здесь редкий гость. И даже загазованный воздух не сможет разлучить нас.

Я укрываюсь от жары в подземном переходе между лавками с неказистыми сувенирами по сказочным ценам и парочкой уличных музыкантов, играющих невпопад – не то и не так. Убегаю от хаотической битвы диссонирующих нот, чтобы вынырнуть с другой стороны, и на выходе буквально влетаю в трёх странных типов в лохмотьях, подозрительно похожих на репинских «бурлаков». Бородатые, патлатые, загорелые и едко пахнущие на жаре, они тащат на лямках холщовые сумки и улыбаются ртами с прорехами, напоминающими пианино. Смотрят не просто куда-то в пустоту, а, кажется, аккурат мне в душу.

Впрочем, вокруг, в толще людского планктона, надвигающегося на меня стеной, тишина: по ощущениям, шокируют эти нелепые разносчики расстегаев и бацилл исключительно меня.

Спустя десять шагов оборачиваюсь проверить, не показалось ли. Мужики настойчиво провожают взглядами: ехидными, словно знают меня лично. Такими буравит консьержка, которая в предыдущий твой визит в офис по камерам увидела лишнего, а ты судорожно пытаешься понять, что именно, где прокололся. В носу ковырялся или почёсывал филей? Достаю телефон и делаю пару кадров на память, чтобы утром картина не показалась бредом.

Ретируюсь от них на боковую улицу, в приятную тень гостиниц и бутиков. Голуби залихватски расписывают Пушкина на площади белыми разводами, будто что-то да понимают в современном искусстве.

На фоне пролетающих детей на электросамокатах из летнего городского марева выплывает Полено. Закинув ногу на ногу, в брюках и рубашке, при эспаньолке и со смартфоном в руке, он расслабленно восседает на скамейке. Женщина в жёлтой шляпке и пшеничном платье рисует этюд метрах в десяти от него. Проходя мимо, замечаю на картине Полено, хоть и не главным героем. Но и второстепенный персонаж в наше время – уже немало.

– Витя, ты в кадр попал! – киваю на женщину с кистью. – Может быть, через пару десятков лет будешь висеть в своём музее на видном месте. А туристы начнут дежурно тыкать в тебя пальцем и говорить, мол, какой отвратительный субъект.

– Если Куся не получит, чего хотела, висеть буду раньше. А я не ты, не могу нарисовать пять тыщ так, чтобы от настоящей не отличить. Меня Катя из дома выгонит.

Катя – его жена. Искусствовед и блогерша, которая пытается монетизировать любовь к современной мазне, но пока что тщетно. Хотя потенциал сесть на шею галеристкам с мужьями-кошельками есть, и он не даёт спокойно спать. Потенциал – то, что объединяет всех неудачников.

– Я тебе нарисую парочку на юбилей… Ладно, давай к делу. Муза ждёт. Может, больше не посетит.

– Она у тебя что, по расписанию?

Полено достаёт вейп, затягивается каким-то хитрым фруктовым парфе и выпускает облачко в сторону женщины за мольбертом.

– Короче, помнишь Веню?

А я помню. Дочь нашего декана. Гоняла на «пятёрке» BMW с первого курса, ходила в брендовой одежде, когда остальные в складчину наскребали на пару бутылок пива, но в целом была мила и, пробегая между нашими этюдами, пускала своё фирменное: «Гумно!». Репа тогда и придумал ей простое погонялово по одноимённой картине Венецианова. Через какое-то время весь курс сменил Вику на Веню, но мажорка удивила всех адекватной самооценкой и совсем не обиделась. Даже наоборот.