Илья Арсенин – Я рисую город (страница 14)
Учти: в том, что ты недавно познал, у тебя не будет проводников. Ждёшь объяснений и инструкций, как в ваших любимых играх? Не рассчитывай. Дальнейший путь зависит только от тебя. Ты можешь благополучно забыть то, что видел, как это забудут все остальные. Со временем увиденное будет казаться им наваждением, сном. Так сделали многие, прожив свои банальные и скучные жизни. Возможно, и к лучшему.
В твоём даре, если он, конечно, не погаснет, как спичка на сквозняке, нет никакого величия. Даже если ты продолжишь, попытаешься понять, зачем он нужен и откуда пошёл, простых и однозначных ответов не будет. Но один совет готов тебе дать: не трать свой талант попусту. Он не стоит рисунков в учебниках и детских шалостей. Прометей сберёг для людей огонь. Ты сбереги свой. Что дальше, решать только тебе. Однажды ты найдёшь ему применение. Или применение найдёт тебя. Нужно просто набраться терпения.
Возможно, когда-нибудь наши пути пересекутся, но есть шанс, что мы никогда не встретимся. В любом случае удачи! Не растеряй её!».
Сердце бьётся как сумасшедшее и готово выпрыгнуть из груди, в голове адски пульсирует кровь, но спасение приходит откуда не ждали.
– Эй, Красильщиков, отдельное приглашение требуется? – прерывает скоростной бег гормонов козлиный голос Пацаныча из двери. – Пять секунд тебе определиться: остаёшься тут или идёшь на математику.
И опять выбирать мне.
– Конечно, на математику, Павел Александрович, – слышу издалека собственный голос.
– Мудро!
Лист ложится в карман, чтобы к нему никогда не возвращаться.
12
Из лёгкого сумрака воспоминаний, налетевших тёплым южным ветром, выводит очередное мягкое прикосновение. Кошка настойчиво трётся о мою ногу, словно она проводник между мирами. С живыми тварями, появившимися естественным путём, всё понятно, опыт есть. Но вот с рисованными... Этот бездумный эксперимент ради сиюминутного эффекта достоин самого Иуды Лёва бен Бецалеля с его големом из средневекового пражского гетто да Виктора Франкенштейна для полного комплекта литературных ассоциаций.
– Рисованный корм тебе подойдёт, Белка?
На полном серьёзе спрашиваю у кошки и чувствую, что это имя ей как корове седло. Своё седло я ношу много лет, привык. Почему бы не оставить просто Рыжую, поменяв строчную на заглавную? Эврика! Рыжая и Белка ещё пару секунд борются в моей голове. Но последняя побеждает с заметным преимуществом.
На виртуальный корм молчание строго отрицательное. Так наверно потихоньку сходят с ума, начиная различать нюансы в бессознательном. Представляю себя лет через двадцать в захламлённой квартире, набитой рисованными кошками. Они все, будто созданные под копирку нейросетью, лукаво смотрят на меня и требуют жрать. Перспектива не впечатляет.
– Ладно, Рыжая, уже иду в магазин!
Быстро утрамбовываю своё прошлое обратно в коробку и ретируюсь с балкона на кухню, а затем в общий коридор. До магазина метров пятьдесят – за угол завернуть. Но и тут я умудряюсь чуть не попасть под электросамокат, на котором с улюлюканьем и визгом несутся трое странно одетых тинейджеров, не по сезону и не по времени: пацаны в видавших виды картузах, которые сегодня можно увидеть лишь в музее, девочка – в залатанном платке. Рядом бежит гавкающая собака, замызганная и неопределённой породы.
– Эй, вы чего, совсем сдурели? – ору им вслед, но тут же осекаюсь. – Да иди ты!
Набираю первый попавшийся номер – самый желанный на текущий момент. Разумеется, музы. Через пару секунд она берёт трубку.
– Представляешь, меня сейчас чуть «Тройка» не сбила!
– Опохмелялся «Балтикой»? Не везёт мне, опять связалась не с тем, – смеётся она. – А с виду вроде приличный парень – художник.
– Да нет же, реально перовская. Даже одежда один в один. И собака при них. Только без бочки, на жёлтом электросамокате. И никаких безысходных страданий на лице, одна безудержная радость. Бабку какую-то опрокинули у кондитерской и уехали дальше – за горизонт.
Она долго молчит, но возвращается:
– Если бы тебя не видела лично, подумала бы, что ты под грибами. Даже дети цветов на Вудстоке наверное такого бреда не несли!
– Да лучше мухоморы с картошкой, чем это! Что вообще происходит?
– Откуда им здесь взяться? – после паузы отзывается Маша. – Я, конечно, полный ноль в искусстве, ну может быть, ноль тридцать три, но «Тройка» то московская, из Мамонтовской галереи. Была там с отцом сто лет назад, припоминаю.
Так, по крайней мере в наличии имеется отец, что уже ценно. Во всяком случае в моменте. Хотя я знаю таких отцов, что лучше бы их не было.
– Она сейчас у нас, на выставке. К очередному юбилею открывают через несколько дней с пафосом и чиновниками. Там будет толпа. И это совсем скверно. Ситуация готова выйти на общегосударственный уровень… Представь себе, что будет, когда это обнаружится...
– Ну и? Что я должна сделать? Приехать и догнать их? – безразлично говорит муза. – Сказать, мол, ребята, дело плохо, надо вернуться к бочке, зиме и страданиям? Или что там на картине автор задумал?
– Хотелось бы… – на автомате отвечаю я. – Слушай, я тут подумал… Давай вместе сходим в ту квартиру на Грибоедова. Я наконец созрел.
– Ты что, клубника? – отзывается Маша и осекается.
Тишина на той стороне снова становится гуще – можно ложкой есть, как повидло. Слышу учащённое дыхание и больше ничего.
– Если нужно подумать, то пожалуйста…
– Нет, всё нормально, – внезапно вздыхает она. – В конце концов какой у меня выбор? Говорят, страхи можно победить только, если снова с ними намеренно столкнуться. Так тому и быть. Когда?
– Да хоть сейчас! Всяко лучше, чем выбирать между Белкой и Рыжей…
– Ты ещё одну нарисовал?
– Не, всё та же… Ты случаем не знаешь, как правильно корм выбирать?
– Мышей с какой-нибудь картины сгони… из ваших музеев.
После длинной паузы в мессенджер приходит номер дома на Грибоедова. Я пытаюсь разгадать магию цифр, вспоминая, когда поэт родился и погиб, но эту скучную математику прерывает резко открывающаяся мне навстречу дверь магазина. Время идёт, не стоит злить проводника между мирами.
13
Площадь встречает обычной какофонией звуков, которая иного может сбить с ног. Зазывалы всех мастей борются с колокольным звоном и подростками, которые в микрофон весьма неплохо пародируют Цоя и какие-то девичьи песни, мне неведомые. Хочется подпеть легендарному треку «Хочу перемен!», ведь Виктор Робертович в моей судьбе был вторым после «битлов» и пугал соседей из огромных колонок советской стереосистемы в пол. Его глубинных текстов я в свои семь-восемь лет, разумеется, не понимал, но музыка тем не менее резонировала со всеобщим ожиданием изменений и серостью советского быта. Цой «озвучивал» путч с «Лебединым озером» по телевизору, очереди за сине-зелёной курицей по талонам и неосвещённые улицы, на которых вздыбленный асфальт терялся в удивительных узорах. Теперь перемены, созвучные тем, но пока ещё не столь заметные, несомненно грядут.
Посреди безразмерной скамейки, тянущейся змейкой через всю площадь у метро, скромно, но почти величественно восседает муза. Мороженое в руках слишком быстро тает, и даже царственная особа, высеченная из камня и раздутого самомнения, не смогла бы сохранить лицо, слизывая жидкие разводы пломбира с рожка.
Пока Маша борется с кондитерским изделием на тридцатиградусной жаре, я успеваю в очередной раз восхититься её перевоплощениями. Либо она обчистила гипермаркет одежды, либо я никогда не видел нормального женского гардероба, ибо холостяцкая жизнь этому не способствует. Платье осталось дома, а его место заняли узкие рваные джинсы, приталенная футболка с едва различимой символикой и пиджак с короткими рукавами.
– Зря столько денег тратишь на шмотьё, – пожимаю плечами я. – Могу тебе что-то путное нарисовать. Первые три картинки бесплатно. Пробный период…
– А потом зачеркнёшь свои художества? И останусь в неглиже? – усмехается муза.
– Идея неплоха, но нет. Эффекты, просуществовавшие в нашей реальности по крайней мере пару часов, уже не в моей власти.
– А в чьей?
– Всему своё время. Если у нас всё зайдёт так далеко, то рано или поздно ты с ними встретишься.
– У нас?
– У нас и квартиры твоей сестры. Кстати, ты упоминала отца… Не пора ли ему заняться воспитанием дочери?
Я пытаюсь выторговать ещё одну деталь из её жизни. Так наивно в кондитерском отделе ребёнок тыкает без разбору пальцем в пирожные и пончики, взывая к кошелькам родителей. Но по другую сторону диалога – непробиваемая стена – броня.
Маша по новой традиции пропускает вопрос мимо ушей, поднимается, выкидывает мятую упаковку в мусорку и ведёт меня за собой. Мы переходим площадь, сворачиваем в тень «змейки» дореволюционных домов и следуем по каналу вперёд вдоль воды.
– Долго идти? – спрашиваю я без задней мысли.
Просто поддержать разговор, которого нет.
– Устал? – щетинится она в ответ знакомым сарказмом.
Мне это привычно, хотя на палитре психологических девиаций я лично предпочитаю более благородную и светлую иронию. Но между разными видами насмешек тонкая и не всегда заметная грань.
– Вообще-то я ради тебя здесь. Мне и помимо поквартирного обхода есть чем заняться.
Маша на миг застывает на полушаге и пытается откатить всё назад, словно это комбинация клавиш на клавиатуре.
– Извини.
Она берёт меня за руку. Прикосновение приятное и даже отчасти волнующее. Может быть, я и вправду влюбился с непривычки? Что-то электризуется и копится между нашими пальцами, но лишь мгновение. Муза отпускает мою руку, и мы как ни в чём не бывало продолжаем путь.