Илья Арсенин – Я рисую город (страница 16)
– Ты знал? – спрашивает Маша.
– Догадывался. Когда в парке ты рассказала мне о незаконченных картинах, в голове что-то да прояснилось. Дело за малым. Прогуляться по этому Диснейленду и закрыть порталы в мир высокого искусства, иначе мало ли какие шедевры оттуда могут повылезать. А потом уже действуем по ситуации. По крайней мере стало понятно, откуда бурлаков запускают в наш мир. Давай сворачиваться, у меня вечером есть кое-какие делишки.
Мы неспешно обходим все комнаты одну за другой с инспекцией. Сюжеты представленных картин не поражают воображение: пасторальные картинки, сельский быт, исторические персонажи. Кое-что не более ценно, чем упражнения художников-любителей, впаривающих свои этюды туристам в сквериках. Другие же вполне сойдут за мастерские копии классики или, вполне возможно, оригинальные работы современных авторов. На хорошую троечку с плюсом.
За полчаса, что длится мой странный мастер-класс, я успеваю посмотреть ролики всех мастей. Быстро добиваю натюрморт саратовской школы, где сквозняк колышет растения, правлю обивку на стуле рядом с удивлённым цесаревичем Алексеем, который, не сводя с меня глаз, прячется за массивным столом на портрете Егорнова, и чиню прореху в окне герасимовского «Полдня», от которого и вправду пахнет летним дождём. Капли упрямо стекают по стеклу, разве что не нам под ноги.
В оставшееся время причёсываю лысину Ленина на фоне самохваловских физкультурников, помогаю гранёному стакану Петрова-Водкина не дать течь, параллельно отбиваясь от разъярённой собаки, сходящей с ума от лая, и несколько раз карандашом касаюсь подсолнухов. Что поделать, если у нашего брата с фантазией не очень.
С каждым закрытым порталом по ту сторону живописи в квартире на Грибоедова становится всё тише. Голоса умолкают один за одним, скороговорка меркнет, словно фейд-аут на музыкальном альбоме. Переход слишком плавный и медленный, чтобы вызвать раздражение.
Заканчивается всё обязательным Петром I, благодаря мастерству Горского приподнимающим занавески у постели маркизы Ментенон в окружении своей свиты. И это единственный раз, когда у меня в этот странный день дрожит рука. От взгляда самодержца, пусть я и уговариваю себя, что это не более чем иллюзия, становится не по себе. Сам будущий император в отличие от агрессивного мужика из сельской пасторали даже не пытается покинуть холст: не произнеся ни звука, он решительно выходит в дверь, увлекая за собой трусящих на небольшом расстоянии сподвижников, и оставляет три фигуры в покое. Поправляю книгу в руках одной из монахинь и готовлюсь принимать овации от музы. Чепчика у неё нет, чтобы подбросить в воздух, но мне вполне достаточно и простой похвалы. Ну или дружеских объятий. Впрочем, как всегда в такие моменты триумфа самого триумфа не происходит.
– Что могло случиться?
Маша возвращается после очередного обхода, уверяя, что ни одного оживлённого полотна в бывшей коммуналке не осталось, и уже готова к празднику. В руках у неё отсвечивают две запотевшие банки. В очередной раз меня захлёстывает удивление от того, насколько легко и быстро она переходит из одного эмоционально-агрегатного состояния в другое: от лица цвета накрахмаленной простыни до человека, готового пародировать эмодзи с высунутым языком. Талант так талант!
– Подай, пожалуйста!
Я показываю на россыпь инструментов, видавших лучшие времена и покоящихся рядом с петровским холстом. Муза ставит две банки пива со слезой на стол и в недоумении протягивает мне молоток, правильно считав направление. Я второй раз залезаю на стул, открываю дверцу антикварных часов и останавливаю маятник. Кажется, даже воздух в комнате меняет плотность.
– Триггеры работают в обе стороны, – объясняю я. – По крайней мере, мне так кажется. Теперь можно и охладиться. А нет, ещё один момент.
Молоток с треском врезается в механизм. Раз, второй, третий, пока детали не начинают ливнем грохотать по полу и разлетаться в разные стороны.
– Попроси у Милки прощения за испорченную семейную реликвию, хотя не уверен, что вы встретитесь в скором времени, – говорю я. – Уж точно не в дружеской расслабленной обстановке. Слишком много вопросов, слишком мало ответов.
Мы дегустируем заслуженное пиво, прислонившись к верстаку. Маша на всякий случай выглядывает в коридор и убеждается в том, что морок побеждён, а выход свободен.
– Ну ты просто профи, готова признать, – после очередного глотка муза выдавливает из себя комплимент.
Самое время покраснеть.
– Мастерство не пропьёшь! – я смотрю на банку. – Хотя стараюсь!
– Что будем делать дальше?
– Будем? С каких это пор? То есть мы одна команда? Как Гайка и Рокки? Дядя Скрудж и Миссис Клювдия? Чёрный плащ и Гусёна?
– Да, трудное у тебя было детство…
– Ты не знаешь всей подноготной. Я это ещё на видеокассеты записывал. Приезжал специально по воскресеньям с дачи пораньше, чтобы закинуть новые серии диснеевских мультиков на видик марки «Электроника».
– Какой ты дед, однако. А выглядишь лет на тридцать.
– Мне больше… Просто нарисовал себе вечную молодость.
– Правда, что ли?
– Нет, этого я не умею. Никто не умеет.
Я допиваю залпом из банки, по доброй традиции сминаю алюминий, формирую арт-объект, достойный выставки в модном молодёжном пространстве, и ставлю на верстак. Девушка одобрительно кивает и повторяет за мной. Мы любуемся проделанной работой. Фигурки из вторсырья недвусмысленно напоминают бумажных журавликов из «Бегущего по лезвию», только пока нет времени задуматься об их глубинном значении и напридумывать себе лишнего.
Муза осматривается вокруг и предлагает смыться из нехорошей квартиры. На пару закрываем дверь на ключ и не спеша спускаемся во двор по широкой и некогда парадной лестнице, потерявшей товарный вид лет восемьдесят назад, когда неожиданно выяснилось, что разруха вовсе не в клозетах, а в головах. С тех пор ничего не поменялось.
Колодец – последнее, что отделяет нас от уличной жары, плавящихся мостовых и концентрированных ароматов, от которых здесь просто некуда деться. Мы с Машей молча двигаемся в сторону метро, картинно медленно, всячески оттягивая момент, когда нужно уже будет сказать пока.
Что-то странное просыпается внутри. Нет, не любовь. С её романтическими соплями мне, кажется, уже не по пути, но нечто более сильное, не сиюминутное и пока не опознанное. Так зудит под гипсом, когда рана затягивается, а дотянуться до неё и почесать невозможно. Какая-то странная связь, проглядывающая сквозь внешнюю броню взрослых, изо всех сил старающихся забыть, что они когда-то были детьми.
На площади возле пекарни на коленях стоит странного вида старик с посохом и в тулупе. На жаре картина выглядит ещё более сюрреалистично и отвратительно. Он жалостливо тянет руку к каждому выходящему из двери, мычит что-то неразличимое, но студенты с латте и мамаши с пирожными шарахаются от неё как от огня.
– У меня дежавю… Или я где-то его видела? – спрашивает муза, предполагая подвох.
– Это нищий с «Боярыни Морозовой», только какой-то отдельный этюд, не финалка. Всё ещё хуже, чем я думал. Если так пойдёт дальше, то скоро весь город превратится в заповедник нелегальных картинных мигрантов…
– Что ты собираешься делать? – перебивает она.
– Надо пошушукаться со знающими товарищами. Или им – со мной, как пойдёт. Времени остаётся немного, пока весь этот сюр доберётся до новостей – и тогда точно бомбанёт. Я тебя, пожалуй, здесь оставлю, прости. Чуть позже спишемся. Мы вроде теперь как Бонни и Клайд.
– Не дай бог! – говорит она, но кивает головой – непонятно, на что именно. – Они не очень хорошо закончили.
– Зато в кино за ними бегают Кевин Костнер с Вуди Харрельсоном. Лучше, чем ничего.
– Жить надо так, чтобы не было соблазна в твою честь назвать улицу.
Муза смотрит на номер дома по каналу Грибоедова.
– Резонно.
Пару секунд уходит на то, чтобы кто-то сделал первый шаг и предложил по-дружески обняться или хотя бы махнуть рукой. Но в итоге Бонни и Клайд просто расходятся, словно дуэлянты. Она в сторону Невского по петляющему каналу, я в направлении метро, чтобы телепортироваться на Петроградку, где живёт Репин. По дороге мучительно раздумываю, что захватить с собой, ведь разговор предстоит непростой. Но в итоге решаю, что лучший мой подарочек – это я сам, и меня проглатывает холодная пасть подземного перехода, чтобы докинуть до турникетов. А сердце всё же не на месте – тучи сгущаются во всех смыслах.
14
Паблик «Голуби наследили»
Наши почтовые голуби нашептали, что масштабная художественная выставка «Пере-ДВИЖ», которая должна открыться через три недели в Российском музее (РМ) в Санкт-Петербурге и собрать знаковые работы классического периода с тридцати площадок страны, оказалась под угрозой срыва. Как сообщил на условиях анонимности нашему паблику сотрудник РМ, на ряде уже привезённых в Северную столицу картин, в том числе знаменитой «Тройке» Перова из Мамонтовской галереи, обнаружили дефекты, которых не было перед отправкой из столицы и других городов. Какие именно, он раскрывать отказался.
– Сложно объяснить, мы с таким ещё не сталкивались, – отметил в переписке Иван (имя изменено). – Но это сродни стихийному бедствию. Открыть выставку с этими «артефактами» мы просто не имеем права. (грустный смайлик)