Илья Арсенин – Я рисую город (страница 15)

Минут через десять ныряем в переулок, затем в типичный двор-колодец с исписанными стенами. Из прохладной тени, как летучие мыши из пещеры, на нас выпархивают местные. Растерянный парень просит прощения, а девушка настойчиво пытается выяснить, за что именно. Они делают несколько кругов и скрываются на боковой аллее.

Мы с Машей смотрим друг на друга и улыбаемся, абсолютно искренне и тепло, как будто знакомы целую вечность. Но улыбки улетучиваются, как только перед нами возникает артритная парадная, сгорбившаяся под своим весом.

Поднимаемся на третий этаж к квартире с неопределённым номером. Перед старой массивной дверью вся уверенность в себе и заносчивость музы улетучиваются. Она буквально уменьшается в размерах, как кэрроловская Алиса, и готова спрятаться за меня перед шагом в неизвестность. Я дёргаю дверь, но та не поддаётся, хотя Маша уверяла, что в панике выбежала из квартиры, не закрыв её.

Ключ со скрипом поворачивается в замочной скважине – и мы внутри. Впереди длинный коридор, уходящий в кофейную гущу темноты, и полосы солнечного света, пробивающиеся из комнаты. Они эффектно подсвечивают летающую пыль.

Муза мгновенно, броском кобры тыкает пальцем в выключатель, видимо, ожидая, что «из маминой из спальни» выпрыгнет кто-то кривоногий и хромой. Детские страхи буквально клубятся в бывшей коммуналке.

– Как, говоришь, твою родственницу зовут? – спрашиваю я, делая пару шагов вперёд.

Уверенных вроде бы.

– Может быть, я её знаю. Художники обычно держатся вместе.

– Мила. Сретенская – фамилия, – говорит муза и идёт за мной, буквально дыша в затылок. – И она не художница, нет. Скорее неформалка, которая дружит с творческой элитой, музыкантами и акционистами. Кое-что продаёт, что-то покупает. Но её имя ты вряд ли увидишь в новостях.

– Нет, не знаю. Я бы запомнил.

Дизайн «гребёнки» с типичным длинным коридором и несколькими просторными комнатами поражает незаурядностью вкуса. Раньше бы это назвали русским китчем, но, пожалуй, зумерам и даже их родителям такое словосочетание лучше не предлагать – не поймут. Хотя бы не цыганское барокко, за что Машину родственницу уже можно похвалить.

Красные обои с узорами, разномастные люстры и плафоны, как будто собранные в одном помещении строительного гипермаркета, картины через каждый метр. На некоторых действительно цветы или растения, но ассортимент оказывается гораздо богаче, чем муза рассказывала. Разумеется, и без подсолнухов Винсента Ван Гога обойтись нельзя. Поп-икона как-никак.

– Твоя Мила – явно человек необычный. В такой дизайнерской солянке только оленьих рогов не хватает, – пытаюсь незамысловато пошутить.

– Они в другой комнате. Той, что рядом с кухней.

Мычу что-то нечленораздельное, пока мы обходим все помещения и открываем дверь за дверью. Маше не показалось в бреду: все свободные площади, включая кухню, гостиную и даже ванную, заставлены мольбертами. Сколько их, сразу и не поймёшь – штук двадцать, не меньше. Странно, что в туалете не оказывается шедевра.

– Сидишь на горшке с утра в позе мыслителя Родена и вглядываешься в мазки художника! Вместо телефона… Это ли не романтика? – спрашиваю музу.

– Ты всё-таки дурак! – машинально отвечает она, не отвлекаясь от странной экскурсии.

– Что поделать, творческие люди они такие. По крайней мере, ухо я ещё себе не пытался откромсать… Извини. Каков план? Незаконченные этюды, отсутствующие детали, рисованные цветы на месте обычных: всё так, как ты говорила, но ничего сверх того. Никто не глядит на нас из картин. Просто флора и застывшие фигуры. Когда всё началось? Нужен триггер.

– Я не уверена, – задумывается муза.

– Попытайся вспомнить. А то пока это выглядит как будто мы зашли к твоей Милке в гости на чай и убедились в том, что в дизайне помещений она ничего не смыслит. Может быть, ты что-то трогала или открывала?

Муза бродит взглядом по интерьеру, а в комнате есть на что посмотреть: антикварные ходики, странные статуэтки индуистских богов, фарфоровые куклы, кипы бумаг разной степени состаренности, изуродованные холсты. Не удивился бы магнитикам, но, возможно, они на кухне, где им и положено быть. Антикварная лавка без ценников.

– Да! – внезапно почти кричит Маша. – Я часы заводила, вот эти настенные. По просьбе сестры…

Часы как часы. Мой дед – мастер по этой части, поэтому в родительском доме они были развешаны в немалом количестве. Особенно мне нравилась сосновая шишка из металла, которая заменяла груз на больших ходиках, в которых с характерным хрустом нужно было заводить пружину. В голове проносится карусель звуков из детства.

– Ну давай попробуем – только обратной дороги не будет, – говорю я. – Не пугаю, предупреждаю. Готова?

Вряд ли можно считать это кивком. Я забираюсь на массивный стул в обуви, да простят меня Мила и её многочисленные постояльцы. Ключ в часах со скрипом делает несколько оборотов, но, кажется, ничего не происходит. Меня это вполне устраивает, в чужие тайны предпочитаю не лезть, но было бы слишком легко.

Мы привыкли, что в драматической фантастике в ответственный момент сверкает молния, искры вышибают из твёрдых поверхностей или воздух внезапно становится тягучим. Режиссёр нашего спектакля явно смотрел аналогичное кино. В тот момент, когда я делаю шаг в коридор, свет начинает мигать, как в дешёвых хоррорах, а входная дверь буквально на глазах затягивается иллюзией. Ещё мгновение – и на её месте глухая стена. Всё по инструкции. По крайней мере без сюрпризов, это хорошо.

Картины, до сих пор молчаливые свидетели встреч и расставаний, а также, как пить дать, толстых мужичков в семейниках, неуклюже шлёпающих в душ ранним утром, начинают шелестеть, как и было обещано. И этот звук действительно трудно назвать приятным. Начало положено.

Десятки голосов на умопомрачительной скорости твердят хитрую скороговорку, в которой слов не разобрать. Когда муза вылетает из комнаты, на ней в буквальном смысле нет лица. На ближайшем, неопознанном мной полотне, где взъерошенный крестьянин со страдальческим выражением лица вилами убирает сено на фоне хрестоматийной русской деревеньки, горизонт внезапно приходит в движение, а за ним и передний план. Да, довольно избитый анимационный приём, встречающийся повсеместно, но тут он каким-то образом проникает в реальность. Как? Самому любопытно.

Мужик неопределённого возраста в видавшей виды рубахе поворачивается в нашу сторону и начинает быстро приближаться, не откладывая садовый инструмент, пускающий солнечные зайчики. В какой-то момент его рябое и загорелое до черноты лицо, на котором отпечатались десятки лет тяжёлого труда, загораживает солнце. Спецэффекты что надо. Грязный, потный и бородатый, он молчит и злобно смотрит в нашу сторону, не понимая, как выбраться за пределы своей художественной тюрьмы.

– Этого помнишь? – спрашиваю я Машу, чья физиономия по цвету сейчас не отличается от свежей побелки.

Она судорожно кивает, обхватывает мою руку и прижимается всем телом. Так на видео в соцсетях выглядят котята, которых пытаются искупать в раковине.

– Твоя родственница, похоже, чего-то не договаривает. Я бы на твоём месте потребовал сатисфакции, – чрезмерно уверенно говорю я, пытаясь разрядить обстановку, и муза слегка ослабляет хватку. – Не просто так она попросила завести часы. И тебе в этой истории, похоже, уготована какая-то роль… и явно не второго плана.

– Думаешь? – робко спрашивает она.

– Стараюсь. Иногда выходит.

Отчаявшись проникнуть в наш мир, крестьянин делает несколько шагов назад, но попыток дотянуться до нас не оставляет. Усталые глаза нездорово блестят, губы включаются в общий речитатив. Постепенно к хору присоединяются другие полотна. Живые картины полнятся звуками, персонажи встраиваются в только им понятный хоровод взаимодействий и перемещений. А все вместе звучат наподобие улья, и это ж-ж-ж-ж, как авторитетно заявлял Винни-Пух, неспроста.

– Что будем делать? – шёпотом интересуется муза.

– Я бы перекусил, но боюсь открывать здесь холодильник. Кто знает, что там лежит. Ждать, пока мужик вылезет из рамы и начнёт гоняться за нами с вилами по дореволюционным комнатам, тоже не самая лучшая идея, поэтому попытаемся уйти из гостей, не попрощавшись с твоей подруженцией.

– Как?

Я показываю пальцем на правый верхний угол, где симпатичное пушистое облако, напоминающее подушку, постепенно вылетает за границы видимости. Именно там обнаруживается малозаметный брак: небольшое пятно фона нарочито не дорисовано, как будто взывает к совести пейзажиста. Можно сравнить с пазлом, от которого пара деталей залетела под диван. Или с битыми пикселями на экране монитора. Всё зависит от вашего бэкграунда. Мне ближе пиксели.

Я беру блокнот, оцениваю перспективу и халтурно, чтобы сэкономить время, устраняю недоделку. Не уверен, что здесь требуется мастерство Левитана. Пятно в углу холста затягивается, а вместе с ним грозящий нам мужичонка возвращается в исходную позицию. Ещё пару секунд назад облака задумчиво проплывали по небу, напоминая анимированные компьютерные обои, а гуси и свиньи резвились перед крестьянской избой. Теперь внутри рамы тишина. Движение замирает в стоп-кадре, словно его и не было.

На лице музы возникает вселенское удивление, будто я только что вызвал дождь посреди пустыни. Хотя на фоне моего художественного аттракциона трюки из древних книг выглядели бы детскими фокусами.