Илья Арсенин – Я рисую город (страница 12)
– Извините...
Солнце оставило болезненный отпечаток у меня на лице, пока я был здесь, но в то же время далеко.
Я поднимаю упавшие блокнот и карандаш, киваю растерянному узбеку и прохожу в дверь на лестницу. Амбарный замок устало висит на ручке, переливаясь всеми оттенками ржавчины. Но мизансцена на этом не заканчивается, чего-то не хватает. Делаю шаг назад и сталкиваюсь с тружеником ЖКХ в дверном проёме.
– А вы случаем не знаете, кто нарисовал картину на асфальте под домом? – спрашиваю у него. – Такую огромную, что только с крыши видно.
На лице у гостя из недалёкого зарубежья на миг возникает подозрение, но внезапно выражение меняется на благостное:
– Какой-то мужчина… Тощий, в пиджаке, – улыбается он. – Вчера весь вечер рисовал. Мы смеялись, мол, в детство впал. А дети ему помогали. У меня самого трое. Асмира тоже. Нравится?
– Очень, – в очередной раз за день выдаю чьё-то желаемое за моё действительное. – Так держать. Станет художницей.
Узбек в спецовке снова растягивает рот в улыбке. Теперь мне здесь делать точно нечего. И пока охранник крыш и чердаков уболтан, я со всей силой неоднократно тыкаю в кнопку старенького лифта, расплавленную зажигалкой.
10
На скрип ключа в массивной двери отвечает звук когтей по паркету. Да так, что я невольно вздрагиваю, ведь здесь отродясь никого не водилось. Нелепо прозванная Белкой за неимением здоровых альтернатив, кажется, вполне освоилась на сорока метрах кирпичной новостройки, не выглядит встревоженной и активно вылизывает себя.
Из хвостатых обитателей всех прошлых квартир могло бы выйти небольшое, но крайне разнообразное кладбище домашних питомцев, будто отобранных строгим жюри для сценария фильма ужасов. Весь этот грустный реестр усопших из животного мира, стоя посреди тускло освещённого коридора, я вываливаю прямо на кошку – вслух. Она всё это время терпеливо и задумчиво смотрит на меня, словно решая, достоин ли я доверия и не закончится ли её история так же трагично. Дело не совсем безнадёжное, но и не пустое: сразу не поймёшь.
В египетской «Книге мёртвых» бог солнца Ра постоянно принимал образ рыжего кота. Того змея, которого в соответствии с мифом препарировал тысячи лет назад небожитель, у меня, к счастью, нет, но начало новой истории тоже попахивает мифологией.
Я опускаюсь на корточки и смотрю ей прямо в зелёные глаза, а она – обратно, сразу в душу.
– Ты как, остаёшься?
Кошка молчит, словно размышляет.
До встречи с Репиным несколько часов. Усатая-полосатая забирается на подоконник и изучает обстановку под весёлые крики с детской площадки далеко внизу. На фоне голубого неба эта сцена достойна кисти кустарного бытописца с Невского проспекта и ценника в 1000 рублей максимум, но зачем что-то рисовать, если есть скучная и безжалостно точная камера в телефоне.
Через пару секунд рыжее на голубом, овеваемое на заднем плане лёгкими облачками, напоминающими развевающуюся фату, летит в мессенджер к музе. Где она? Куда направилась? В каком районе живёт? Может быть, мы соседи? А ведь я по сути о ней ничего до сих пор не знаю. Кажется, даже имя, ультимативно брошенное мне в лицо в ночи на безымянной крыше, не настоящее. Просто первое, что пришло в голову там, на высоте над спящим городом.
А что вообще настоящее в этом мире? Если я могу рисовать фальшивых кошек, кто-то должен был запланировать этот хитрый механизм. Но сейчас он кажется не более понятным, чем дорога, которая привела обезьяну с палкой к самолётам и нейросетям.
Смартфон закончить столь животрепещущую мысль посреди коридора с бежевыми обоями не даёт, приходя с ответом.
«А если бы ты нарисовал крокодила?»
Не праздный вопрос от человека с явно непростой судьбой. Зрит в корень.
«Жилплощадь не позволяет их рисовать».
В стиле любимого пинг-понга отбиваю иронию обратно одним пальцем, два у меня не попадают в клавиатуру. Как другие умудряются ими резво печатать, будто танцуют фламенко, ума не приложу.
«У неё уже есть имя?»
«Белка!»
«С фантазией у тебя конкретные трудности. Почему?»
«От рождения».
«Почему Белка?»
«Ну... Их там тьма – в парке. Ничего другого не пришло в голову, сорри».
«Странные вы художники. Кстати, с чего ты решил, что у тебя девочка?»
А вот это уже удар в поддых мужской логике. И что тут ответишь? А есть такое слово: «белк»?
«Ну рисовал-то я кошку».
Конечно, кошка – понятие абстрактное. Некоторые считают, что это жидкость.
«Теперь, видимо, придётся к ветеринару везти. Заодно и привить. Не знаю, нарисованным животным нужны прививки? И вообще они едят, в туалет ходят?»
«Зачем к ветеринару? Помрёт – новую нарисуешь».
«Не смешно».
Заглядываю на кухню. Хочу выпить воды, но рука как назло удобно ложится на початую бутылку безвестного вина из магазина через дорогу. Я вспоминаю, как Репин однажды просил меня нарисовать ему банкет на юбилей родителей, чтобы сэкономить сто тысяч рублей, но я отказался: придётся потом за чревоугодие, корысть, гордыню и зависть с картины “Трапеза” Перова расплачиваться – ели тогда мужики в рясах нехило. Да и времена нынче непростые. А с гордыней, корыстью и завистью как раз всё по-прежнему прекрасно.
«Я тут подумал…»
Детали трансцендентных перемещений по ту сторону иллюстраций, разумеется, опускаю. Лишнее, да и в принципе ещё не время. С музой мы, похоже, играем в какую-то хитрую «мафию». Никто не готов раскрываться. Ждём, пока город заснёт.
«Я видел твоё грандиозное полотно мелом на асфальте, где мы сидели тогда».
Ответа нет. Мессенджер многозначительно молчит. Я практически ощущаю колебания воздуха по другую сторону линии. Муза затаилась. Неужто не ожидала, что следствие попадёт в нужное русло так быстро.
«Талантливо. Как в музее: большое видится на расстоянии. Вот только не понял, что за оригинал…»
Тишина. Делаю последнюю попытку её нарушить.
«Мы хоть увидимся ещё? Нам есть что обсудить».
Два предложения проваливаются в никуда. Она там, я это чувствую. Что ж, пусть так. Всё, что не делается, не делается к лучшему.
Пускаю звуки улиц себе в дом и выхожу на балкон. Помимо велосипеда и вешалки для одежды одна на одной здесь громоздятся коробки: ненужные вещи и личный архив, который не успел к цифровизации – или не заслужил её. По закону Мёрфи, когда на меня накатывают воспоминания – очередной волной, как у Ван Гога с его «Видом моря близ Ле Сент-Мари-де-ла-Мер», я задеваю нижний ряд, и приливом бумаги эскизы и побрякушки выносит к моим ногам. Не хватает водорослей и морской звезды.
Я с сомнением поднимаю тетрадный лист, который устроился поверх остальных. Подозрительно знакомый почерк, смазанные чернила... В наивном страхе перед собственным прошлым запихиваю лист обратно в коробку вместе со стопкой других, но он, словно распечатка из принтера, аккуратно, даже немножко нежно и зазывающе, вылетает обратно.
Пожалуй, это судьба. Пожелтевший кусок бумаги шершаво ложится в руку и жалостливо просит: ну давай, читай! Подчиняюсь, но видит бог, я не хотел.
11
– Ты когда-нибудь видел «В мире животных», когда белая акула заплывает в косяк рыб в океане? И те организованно разбегаются в разные стороны, сохраняя строй?
Криво, как получается только у него, улыбается Пахомыч или Пах, в миру – Иван Пахомов, для меня – Бяо.
Странный очкарик с вечно обкусанными губами и в мятом пиджаке, который смотрится на нём, как на сломанной вешалке в палатке на ближайшем рынке, где ты дрожишь на картонке в одних портках, примеряя цирковые наряды на три размера больше. Пах – с виду идеальный вариант для использования в качестве груши и одновременно – ярчайший пример мимикрии в школьной фауне. К своим 13 годам он уже где-то на пути к чёрному поясу, поэтому боксёр Ренат, попытавшийся устроить сосунку тёмную в первый же день своей инициации в гимназии, резко растянулся на грязном полу в туалете словно осьминог, выдернутый из стихии на палубу корабля. Приземление было как у космического спускаемого аппарата – жёстким, даже оглушающим, но не фатальным. И, разумеется, теперь об этом не принято говорить.
Отсюда и родилась кличка – Бяо. Я тогда был в восторге от «Закусочной на колёсах» и прочей гонконгской классики на видеокассетах, где тщедушный и извечный спутник Джеки Чана в толстых роговых очках разбрасывал негодяев как дети – хлеб голубям.
Мстить Бяо банда не захотела, но и принимать к себе – тем более. Парень стал пустым местом, с которым никто не общается и не сидит за одной партой. Кроме меня, конечно. Одинаковые материи притягиваются.
– Так забавно наблюдать, – продолжает он с широкой улыбкой. – Они обтекают тебя по коридору, будто ты какой-то хитрый инопланетный организм. Почти по стеночке. Помнишь, Т-1000 из «Терминатора», жидкий металл? Что ж ты такого натворил?
Мне остаётся лишь пожать плечами. С Бяо у нас вполне компанейские отношения: секретиками по-девчоночьи не делимся, но откровенны, насколько на это способны подростки с целой библиотекой комплексов, мнимых и реальных скелетов в шкафу. Хватит на целый «Апофеоз войны» Верещагина. Эта картина странным образом висит у меня над столом, словно напоминая о бренности мира, когда в своём возрасте ты даже не приблизился к его пониманию.
В любом случае объяснить фантасмагорию, случившуюся под берёзой за гаражами, выше моих сил.
– И Рената я не видел уже несколько дней, – загадочно продолжает Пахомов. – Говорят, заболел. А ещё говорят, что ты его вырубил у школы, так что у него траншея на голове образовалась, словно он в «Мортал Комбат» играл не на компе. Вот только без фаталити обошлось.