Илья Арсенин – Я рисую город (страница 11)
Достаю видавший виды блокнот и рисую переноску. Прозрачная сумка по команде материализуется на скамейке. Расстёгиваю молнию, готовясь утрамбовать туда кошку против её воли, но всё выходит с точностью до наоборот: рыжая морда изящно запрыгивает внутрь и готовится обрести новый дом. Словно прекрасно понимает, что к чему.
– Ну погнали?!
Я начинаю нехитрый разговор с новой подопечной, но что-то внезапно смущает. Как минимум отсутствие имени. Достаточно сегодня безымянных вокруг.
– Как тебя назвать?
В ответ из-под сетки получаю неуверенное мяу, но ничего путного в голову на жаре не лезет. В таком случае есть универсальное правило, подсказанное знакомыми маркетологами: исходите из места или ситуации. Вокруг шумит парк, по газону прыгают белки, выпрашивая орехи.
– Точно! Ну что, будешь Белкой?
В ответ встречаю многозначительное молчание. Вроде бы договорились.
9
На асфальте у неприметного подъезда зелёной брежневки цифры за утро потускнели от тысяч ног и лап, но всё ещё вполне различимы. Вокруг телефона музы собирается детская «наскальная» живопись, артефакты спального района: озорные цветы всех мастей, ухмыляющиеся кривыми фарами машинки, бессистемные узоры, некоторые из которых вполне претендуют на место в музее современного искусства. И куда без классиков, в которые аккуратно, со всей доступной любовью и без ошибок вписано матерное слово? Родители играющих рядом детей даже не попытались его стереть.
Сам внезапный автограф Маши и тогда вызывал удивление, а сейчас и вовсе кажется крайне сомнительным. Но ведь это был жест на эмоциях, не поддающийся логике. Стоит ли беспокоиться о приватности, когда ты только что собирался совершить непоправимое?
– Чей это номер? – слышу голос за спиной.
Обращаются явно ко мне.
Только теперь понимаю, что я буквально застыл посреди тротуара со взглядом, сфокусированным в одной точке. Рядом на скамейке восседает пузатый мужичок – шаблонный обитатель дворовых лавочек. Растянутые штаны, скрепоносная футболка, едва не рвущаяся на пузе, сандали с носками, фирменный пакет из ближайшего магазина и банка дешёвого пива в руках. Аборигены с удовольствием вступают в диалог.
– Честно говоря, не знаю, – вру на голубом глазу.
Как легко это выходит!
В ответ житель многоэтажки двусмысленно улыбается, будто чеширский кот, без лица, одними лишь губами и прокуренными жёлтыми зубами. Словно знает обо мне всё.
– Чудеса здесь нередко происходят, – продолжает он. – Вон я давеча курил на балконе. Живу на девятом этаже, то бишь последнем, – он показывает пальцем на самый верх, словно девятый может находиться где-то ещё. – И представьте себе: на минуту отвернулся, смотрю, а в углу стоит зелёная бутылка водки гигантского размера… Я таких никогда не видел! И не подумайте, что я совсем сбрендил. Да, выпить не дурак, но не настолько, чтобы такие вещи пропустить.
До меня эхом издалека дотягивается недавнее воспоминание. Не знаю, как мужик решил для себя конфликт очевидного и невероятного, но судя по открытой банке сделать это ему трудностей не составило.
– И, главное, я ещё остался виноватым, – толстяк растерянно разводит руками, которые больше напоминают недошедшее до кондиции тесто. – Фаня мне влепила по первое число, на какие шиши и зачем я это купил. А мне и ответить нечего... Вы мне не верите!
Он осекается, вызывая у меня странное чувство беспокойства: ну вот, предположительно хорошего, пусть и не внушающего доверие человека подставил на ровном месте – просто из хулиганских побуждений. С такой же ответственностью пацаны на спор бьют остановки и кидают мусор из окон.
– Отчего же? Верю, – отзываюсь с наигранным энтузиазмом, одновременно размышляя, как надёжнее всего распрощаться. – Я в жизни видел кучу вещей, которые сложно объяснить. И поверьте, внезапный ящик пива – здесь не самое удивительное. Всего хорошего!
Ныряю в тень от козырька и дёргаю за ручку двери вслед за старушкой, которая входит в подъезд. Прохлада и сырость сражаются с парилкой улицы и догоняющей репликой мужичка с пивом.
– Меня Лев Абрамыч зовут! Заходите поболтать как-нибудь!
Ага, уже занёс в ежедневник.
Поднимаюсь по лестнице на последний этаж. Обшарпанная дверь на крышу по традиции закрыта на ржавый амбарный замок с облупленной краской. Но, как говорил мой преподаватель по живописи, многозначительно почёсывая залысины, у настоящего искусства нет преград.
Всего пару движений карандашом по разлинованной бумаге – и вместо двери образуется проход. Если бы Жорж Милославский из гайдаевской классики «Иван Васильевич меняет профессию» знал меня лично до встречи с Шуриком, он бы не стал удивляться тому, как легко можно убрать стенку в любом помещении.
На раскалённой крыше кроме солнца и лёгкого ветра – одни голуби. Вид на район завораживает, хотя я здесь не за этим. Но привычка замечать прекрасное активно крадёт время.
Я присаживаюсь на бетонную конструкцию и в блокноте как можно более подробно пытаюсь реконструировать воспоминания минувшей ночи. В тот момент, когда заметил музу в первый раз. Свет и тень, луна и облака, движение воздуха, даже свои ощущения – всё имеет значение. Если ошибиться хоть где-то, то никакого эффекта не будет.
Его и нет. Пытаюсь понять, что упустил, и нахожу: ракурс не тот. Меняю угол зрения на ходу, корректирую пропорции и заканчиваю свой импровизированный комикс из жизни серой многоэтажки. Мир вокруг меня как по команде меняется. Так резко темнеет при входе в кинотеатр. Исчезают звуки улицы, крики детей и непрерывный гуд машин, перемежаемый скрипом несмазанных велосипедных цепей. Крыша превращается в театральную сцену – настоящую музейную диораму в натуральную величину. Если бы нашу жизнь как киноплёнку можно было отмотать назад, получилось бы нечто подобное – только в статике, без движения.
Муза как ни в чём не бывало застыла у двери в виде тени. В тот момент, когда мы впервые соприкоснулись в этой реальности, я видел не человека, но силуэт.
Что ж, пора за дело. Предстоит понять, как она здесь оказалась и почему собиралась сорваться с крыши. Я уже не первый раз переселяюсь на несколько минут в собственный рисунок, но по-прежнему не могу привыкнуть к бездонной, холодной тишине и полной статике. Даже в межзвёздном пространстве блеклые точки, погасшие миллионы лет назад, перемигиваются с новорождёнными галактиками. А здесь полный штиль.
Если музу кто-то преследовал, то он должен быть рядом. Или, по крайней мере, оставить какие-то следы… Привычку беседовать с самим собой я отточил годами. Психиатрия? Пускай! Обычное хобби интровертов, для которых отражение в зеркале – самый доступный и умный собеседник.
С парапета «брежневки» во все стороны как на панно разворачивается живописная ночь до горизонта, но практически нет людей – лишь несколько человек в парке, включая двух алкашей, которые взахлёб матерились, когда мы уже сидели внизу. Никого у подъезда, пустота на скамейках. В припаркованных машинах, которых раз два и обчёлся, нигде не горит свет.
На лестнице? Обхожу тёмную сущность, которая через пару секунд могла бы превратиться в Машу и двинуться к краю. На все пролёты вниз полное безмолвие: никаких подростков, малюющих на стенах, или гопников, распивающих остатки. Прохожу до самого подвала. Там ирреальность из рисунка заканчивается. Вокруг просто тёмная пелена. Если до неё дотронуться, ничего не почувствуешь, ни во что не упрёшься, но и дальше не пройдёшь. На спуске в подвал прочная решётка и ещё один амбарный замок: брат-близнец того, с девятого этажа.
Возвращаюсь обратно не солоно хлебавши. Следак из меня сегодня никакой, но второй, контрольный осмотр придётся совершить. Застывшие луна и облака напоминают фон в старой компьютерной игре из 90-х, поставленной на паузу. В детстве я научился самоустраняться из этой реальности разными способами.
Мысли бомбардируют мозг, но ничего путного не оседает в памяти. Пора сворачиваться: конструирование рисунка отнимает слишком много сил. Чувствую, что ноги начинают подкашиваться от усталости.
Остаётся время на одно полезное действие. Напоследок подхожу к краю, откуда пыталась сигануть на все девять этажей Маша, и смотрю вниз. Рядом с подъездом, чётко подо мной, вижу ещё один рисунок. Он настолько большой, что, стоя прямо на нём, сложно оценить масштабы. С близкого расстояния видишь отдельные, искажённые элементы, нарисованные детьми на асфальте. Значит, все эти цветы...
Лицо покрывается испариной, руки потеют, что ещё больше усугубляет слабость. Что за чёрт?
– Выходит, она не бежала ни от кого? – вопрос застывает в воздухе.
Отсюда картину трудно узнать, но опыт и насмотренность говорят о том, что хоть линии и узоры напоминают каракули, они здесь совершенно неспроста. И это что-то да значит. А что именно, ни малейшей зацепки.
Достаю смартфон и успеваю в последнем порыве сфотографировать рисунок, прежде чем в глазах темнеет окончательно. Словно соседняя реальность врезалась в тебя на полной скорости.
– Вы как сюда попали?
Возвращение в наш план бытия из иллюстративного начинается с неуверенной качки.
– Здесь нельзя спать!
Первое, что я вижу, открывая глаза, – чрезмерно загорелые руки, совершенно не по сезону для города в начале июня. Дворник в яркой спецовке наклонился ко мне и пытается установить нехитрый контакт. Нарушать правила – не мой конёк, так я просто ухожу, поднимаясь с раскалённой крыши.